— Клянусь, Жень, меньше всего я хотел рвать ему душу и выносить на свет то, что доставит ему столько страданий. Мучительных, невыносимых и ненужных страданий. Один раз я уже через это прошёл, когда сказал маме. Она ведь тоже думала, что Диана дочь Моцарта. Но ты права, — он свесил ноги с кровати, откинув одеяло, словно немедленно собрался идти, — надо ему сказать.
— Нет! — я взяла кружку и встала. — Если адвокат сказал: нельзя, значит — нельзя. И сначала я поговорю с Элей, у меня к ней свои счёты. А ты лучше скажи правду Диане.
— Она меня возненавидит, — покачал он головой. — Мы и так поссорились.
— Она возненавидит тебя ещё больше, если подумает, как все мы, что она его дочь. А потом узнает правду от Моцарта. Или от Целестины. Или чёрт знает от кого ещё, доброжелателей хватает. Я даже не представляю, как он это переживёт. Ты даже не представляешь, как он любил Катю. Каково ему было хоронить жену с ребёнком. Каково это — узнать, что их девочка жива. А теперь — всё вот это! Что твой ёбаный отец её изнасиловал! Что она была беременна от Давыда! Ненавижу твоего отца! И вас с Элей за то, что допустили, домолчались и довели до этого! Разберись хотя бы с сестрой, чёрт тебя побери!
Я рванула на себя дверь и чуть не столкнулась лоб в лоб с Антоном.
— Я думал, мне показалось, — вытер он голую грудь в разрезе халата, на которую выплеснулся мой чай, и посторонился. — А это и правда ты тут уже с утра орёшь.
— Пошли, дело есть, — махнула я рукой.
— Мне хотя бы переодеться можно? — пошевелил он пальцами голых ног, запахивая халат.
— И так сойдёт. Мы же на кухню. Заодно и позавтракаем.
На плите уже скворчали жареные яйца. И пахло румяным до хруста беконом, когда к нам присоединился Иван.
— Пиздец! — потёр Антон лицо с тяжёлым вздохом и покосился на него.
От меня он уже выслушал эту историю и тоже был в шоке.
Как же я была рада, что, хотя бы для Бринна переход от выкрика ужаса «Она дочь Моцарта?!» до ещё большего ужаса, произнесённого резко охрипшим горлом «Он не знает?» прошёл в течение нескольких минут. Только тревожно кольнуло, что переживал он не за себя, не за Диану, как в первую очередь, наверное, должен был, а за Сергея, за меня — мне же придётся собирать Мо по кускам, — и за Ивана.
Хотя я с ним была согласна: Иван-то в чём виноват? Возможно, и я поступила бы так же: постаралась уберечь Мо от лишней боли. Не оказавшись на чужом месте, трудно судить. И в том, что это был пиздец я однозначно была с Антоном согласна.
— Не то слово, — поставила я перед ними сковороду, нарезанный хлеб, тарелки. — Но это ещё пол беды, — села я с ними за стол. — Скажите мне лучше, парни, что мы будем делать, если Моцарт не выйдет?
— В каком смысле не выйдет? — нахмурился Бринн.
— В самом прямом, Антон. Хватит ждать, когда Сергей отдаст какие-нибудь распоряжения, всё как всегда продумает и сделает сам. Хватит надеяться, что всё сложится само собой, по его велению. Потому что само собой уже ничего не сложится. И я предлагаю подумать, что мы можем сделать сами.
— А что говорит адвокат про вариант «самооборона»? — спросил Антон.
— Именно такую линию защиты они и собираются выстраивать в суде, — ответил Иван. — Но суд уже в конце недели. И… надежды мало, — он выразительно покачал головой. — Оправдательный приговор ему вынесут вряд ли. И «условно» тоже не дадут.
— Дело ведь не в том, какой приговор вынесут Сергею по этому делу, а в том, что есть люди, которые не позволят ему выйти, пока не получат то, что есть у Моцарта, — пояснил Руслан.
Он вошёл в кухню, держа в руках пустую кружку, где была нарисована стрелка вверх и надпись: «Так выглядит тот самый лохматый геолог», которую ему уже подарили шутники. Этот гений, изобретатель и хакер, а по сути интеллигентный тридцатилетний парень в очках, которому легко можно было дать и восемнадцать, и сорок лет, за последние бессонные недели дополнил свой образ типичного ботаника густой бородищей и лохматой шевелюрой, за что и получил кличку «геолог».
Его видела только я, потому что сидела к двери лицом. Остальные развернулись, когда он продолжил:
— Они любой ценой попытаются заставить Моцарта отдать то, что им надо. А пока он в тюрьме заставить проще. А значит, не в их интересах позволить ему выйти.
— Отдать то, что спрятано в музее? — уточнила я.
— Не только, — ответил Руслан.
— А когда отдаст. Если отдаст, — тяжело выдохнул Иван, — то тем более его не выпустят.
— И думаю, Мо, как никто это понимает. Поэтому ему не нужен суд, ему нужна сенаторская неприкосновенность, чтобы выйти, — кивнул Руслан.
— Рус, у нас тут с этим как раз засада, — выдохнул Бринн, когда Геолог пошёл наливать кофе. — В общем, Барановский получил деньги, но теперь требует играть по его правилам.
— Вот как? — Сашку, что появилась в кухне последней, тоже первой увидела я.
— И чего же хочет мой муж? — опёрлась она плечом о стену.
