Но ответом мне стала хлопнувшая дверь и тишина.
Глава 17. Моцарт
— Блядь, вот ты дебил! — метался по палате Патефон аллюром беременного суслика.
С него наконец сняли мочеприёмник, поэтому заключённый Ив̀анов мог позволить себе и эти широкие шаги, и взмахи руками, что, конечно, не могло не радовать, если бы поток красноречивой брани, которую Колян подкреплял махами руками, не был устремлён на меня.
А я опять сидел на койке, задумчиво покусывая подушечку большого пальца: ждал, когда его отпустит и думал, что же делать. Что же делать, мать его, а? Что? До суда остались считанные дни, если за них ничего не изменится, то ждёт меня приговор и колония.
Нары, баланда и срок лет на десять, минимум, а то и на все двадцать.
— Надо было бежать, ёбаный ты Моцарт! — шипел Патефон, мешая думать. —Садиться в её грёбаную машину, в хезаный самолёт и валить! — заносило его с отповедью.
Ну, прямо испанская королева: всех нахуй, а его — на образа.
— И что потом? — тухло спросил я. И без него было, как пел Владимир Семёнович: вермуторно на сердце, бермудно на душе.
— А что сейчас? — остановился он передо мной, оглянулся в тесной больничной палате с зарешеченными окнами, разведя руки в стороны, словно призывая осмотреться, а я и без этих, сука, театральных жестов не знал где мы. — Нет, я расскажу тебе, что сейчас, — понизил он голос до зловещего шёпота, нависнув надо мной. — Сейчас, даже если мы вырвемся, даже если у нас всё получится… А я, сука, не зря два месяца готовился, прежде чем сесть, не зря ездил к архитектору, что построил эти ёбаные хоромы, не зря ещё на воле познакомился с докторшей, и месяц за ней… короче, неважно. Всё получится! Должно!
— Ну, допустим, — махнул я рукой, чтобы он уже прекращал нитки на хуй наматывать и высказывался по существу вопроса.
— Даже если у нас получится свалить, это уже не будет обычная спокойная сытая жизнь. Эту будет ёбаная жизнь в бегах, Моцарт. Вечная измена. И грёбаный страх, что тебя узнают, поймают и посадят обратно.
— Ну, в принципе, я догадываюсь, — отправил я его взглядом на кровать.
Он сел и снова нагнулся ко мне, оттолкнув тележку.
— А похоже — нет. Похоже, ни хуя ты не догадываешься, Серый. Ты так ухватился за эту идею с побегом, словно думаешь, что если ты сбежишь по нашему плану, то сможешь жить как прежде. А если тебя вытащит твоя красноголовка, ты прямо будешь в полной жопе. Нет, Серый. Неважно как ты свалишь — как прежде уже никогда не будет. Ты не сможешь ни жить, ни работать, ни мутить свои делишки. Забудь!
— Коля, не лей мне чай на спину. И сахер на хер не сыпь. Может, я этого и хочу? Завязать и начать всё сначала. Жить не как ёбаный бандит, а как обычный честный человек. Работать. Любить жену. Растить детишек с любимой женщиной. Радоваться тому, что есть. И хуй с ним со всем остальным.
— Я понимаю, чего ты хочешь. Очень хорошо понимаю. Именно поэтому тебе и толкую: протрезвей, наконец! Пока не получил балконом по темени. Не будет этого, — пояснял он мне битый час, словно я и правда дебил. — Ни работать, ни вести честный бизнес ты всё равно не сможешь. И в свой ресторан, не то, что зайти хозяином, даже жену на ужин не сможешь пригласить. Да и к жене в принципе вернуться не сможешь. Не сможешь, понимаешь? — он меня только что за плечи не тряханул. — Именно там тебя в первую очередь и будут искать — возле жены. Именно она будет приманкой, мишенью и маячком, по которому тебя будут выслеживать. Хочешь окончательно испортить ей жизнь? Запереться с ней где-нибудь в тайге? Построить хижину на сайгонских болотах? Спрятать в джунглях? Нет? Тогда придётся сделать так, как тебе очень не понравится. И, может, ты не сможешь вырвать её из своего сердца, но её должен заставить нахуй тебя забыть. Нет других вариантов. Вместе вы быть не сможете. Потому что взять жену с собой, куда бы ты ни свалил, в любую Варфолоёбовку, ты всё равно не сможешь. Ничего ты не сможешь, ёбаный ты беглый зек Моцарт. Ни отвести детей в школу. Ни сходить с ними в парк. Ни встретится с друзьями попить пивка. Все, кого ты знал, кого любил, кем дорожил станут для тебя под запретом. Все! Вот что такое побег из тюрьмы, Серёга. Вот что такое жизнь после побега, устроишь ты его сам или тебе помогут. Это неважно. Если выбора нет, то ты сильно, очень сильно налажал, когда отказался. Если между гнить в тюрьме и бежать другого варианта у тебя не осталось — зря ты отказался.
— Значит, считаешь, я должен был соглашаться и валить с Красноголовкой?
— Да, Серый, валить на машине с ветерком, имея в кармане свеженькие документики, попивать шампанское в самолёте по дороге в Швейцарию. Выкинуть из башки всякую дурь, забыть, что когда-то у тебя были чувства, сжечь мосты и, сцепив зубы, поёбывать эту изенбровую биксу с красными волосами, а не валяться в мешке для трупов, избитым до полусмерти, в надежде, что переживёшь ещё один пинок по рёбрам и ледяной склад, где тебя бросят, чтобы не завонял, и лекарство, которое вколют, чтобы ты это пережил. Ты же внимательно выслушал мой план, правда?
