— Я подумала: а что, если мы эти ценности из музея заберём?
— Как? — удивился Бринн. — Их даже Моцарт не может забрать, потому что нужны правильные номера, нужен шифр, нужен доступ… Подожди! — теперь остановился он и уставился на меня. — Твоя мама!
— Да, моя мама работает в том самом музее. И я скажу тебе больше. Под одним из инвентарных номеров — была монета. Под вторым — скрипка, её Моцарт продал много лет назад. Его мама сама её принесла, когда он учился в музыкальной школе. А одна из четырёх картин — Ван Эйк. Его моя мама уже нашла.
Он округлил глаза и открыл рот… Но я не позволила себя перебить.
— У тебя всё ещё фотографическая память?
— Вроде да.
— Значит, ты сможешь восстановить записи с того листка с детскими каракулями, который Моцарт сжёг?
— Легко. Честно говоря, мне кажется, он его только затем мне и показывал, — усмехнулся Антон.
— Значит, мы узнаем шифр на Ван Эйке, сравним его с тем, что есть на листке и…
— … попробуем расшифровать остальные? — буквально выкрикнул он. — А потом…
— … достанем с этого долбанного музея, всё, что ваш отец там спрятал и…
— … потребуем, чтобы Моцарта выпустили.
Перебивая друг друга, дополняя, продолжая, мы словно гнались за собственными мыслями, что нас опережали.
— А твоя мама согласится?
— А давай мы прямо сейчас у неё и спросим! Машина в гараже? — крикнула я.
Мы рванули бегом.
С крутой лестницы в несколько ступенек Бринн сбежал первым. А я, замешкалась: наступать на каждую ступеньку или шагнуть через одну, в итоге оступилась, потом споткнулась и чуть не растянулась в полный рост.
Антон едва успел меня подхватить.
Рванулся навстречу. Поймал. Прижал к себе.
— Что же ты под ноги не смот… — выдохнул он и вдруг осёкся.
Наши лица были так близко, когда я повисла у него на шее, тяжело дыша. Меня обожгло его горячее дыхание. Щека скользнула по щеке.
Он отклонился, чтобы на меня посмотреть, когда вдруг оборвался на полуслове. И уставился на мои приоткрытые губы, так и не договорив.
Но и я ничего не могла сказать. Глядя на его шею, на скользнувший под кожей кадык, когда он сглотнул. Вдруг ощутив силу его рук, ширину плеч, жар тела, тесноту объятий и запах кожи. Такой тёплый, такой родной, знакомый запах. Смутилась, вдруг ощутив, что сердце рванулось вскачь. А мысли совсем не праведные и абсолютно не платонические заставили меня покраснеть. Меня бросило в жар (и вовсе не из чувства благодарности). Щёки вспыхнули, но стук его сердца и сбившееся дыхания я услышала прежде, чем поняла, что, прижимаясь к Бринну всем телом, всё ещё вешу в воздухе.
Он осторожно поставил меня на землю. Убрал руки.
И покаянно выдохнул, опустив голову:
— Прости.
Волосы упали на лоб. На рельефных скулах проступили желваки.
Чёрт побери! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Он такой красивый! Я словно первый раз его увидела, вдруг осознав эту бесспорную мужскую красоту. И едва сдержалась, чтобы не коснуться его лица, словно вылепленного рукой искусного скульптора. Этих твёрдых скул, упрямого подбородка, высокого лба.
Не могла отвести глаз. И не знала, что сказать, видя м̀уку, что заставила его извиниться, а сейчас стискивать зубы и молчать.
Вихрем взметнулись в голове мысли, подсовывая обрывки наших разговоров, смеха, взглядов, нечаянных касаний… Неважно, люблю я её или нет. И кого люблю… В груди заныло.
Нет, нет, нет, нет. Всё это пустое. Всё это просто мои гормоны. Мы друзья. Мы…
Нет, нет, нет. Я бы поняла. Почувствовала, если бы он неровно дышал ко мне.
— Бринн, — прошептала я. — Ты сказал: неважно кого я люблю. Это как-то связано… со мной?
Он усмехнулся, неожиданно смело подняв на меня глаза. Пронзительно серые, с голубым стальным отливом как у Моцарта. Поправил шарф на шее, закутывая меня потеплее.
— С тобой? — он смотрел на меня молча пару секунд (таких долгих и мучительных секунд, что, затаив дыхание, я успела подумать всё что угодно, даже, что он скажет «да»), а потом уверенно покачал головой. — Нет. Не связано.
Я с облегчением выдохнула.
— Прости. Господи, это было так глупо. Не знаю, что на меня нашло. Я почему-то…
— Жень.
— … даже не знаю почему я об этом подумала.
— Жень! — остановил он поток моих никчёмных оправданий. — Не надо.
— А ты уже сделал Эле предложение? — подняла я на него глаза.
— Не успел.
Но я смотрела словно сквозь него.
И видела то, что совсем не хотела видеть.
Его взмокшая шея. Прилипшие ко лбу волосы. Голые, бугрящиеся мышцами плечи. Его резкое, частое дыхание…
— Если мужчина закрывает глаза, значит, он думает не о той женщине, с которой занимается сексом.
— Эля, не говори ерунды.
Его горячий шёпот. Судорога, что прокатилась по обнажённому телу. Стон, что он подавил. И её смех:
— Ты знаешь, что ведьмы, когда напиваются, звонят своим будущим?
— А некоторые даже приходят и убедительно сообщают им об этом, — скатился он на подушки. Блаженно вытянулся. Закрыл глаза.
— Я просто знаю, что буду твоей женой. К чему бегать от неизбежного.
— И где я сделаю тебе предложение? — улыбнулся он.
— В больнице, — равнодушно пожала она плечами.
— А что ты будешь делать в больнице?
— Важнее, что там будешь делать ты.
— И что же?
— Пытаться убежать от себя…
— Жень!
