Адам вчера ночью сказал, что после работы зайдет и поможет нам с Поппи собрать вещи с расчетом на пару-тройку ночевок. Подобный поворот событий заставляет меня нервничать, и я знаю, что его тоже будут раздирать противоречивые чувства. Это не значит, что мы с Поппи переезжаем к нему с концами – он предлагает лишь краткосрочное решение, – но я сомневаюсь, что и другие так это воспримут. Сплетен явно не оберешься.
Замечаю непрочитанное сообщение на своем мобильном, только когда мы с Поппи садимся завтракать. Она такая же бодрая и жизнерадостная, как и обычно, так что чуть более позднее начало дня на нее никак не повлияло. Одной рукой подношу ко рту круассан, а другой открываю эсэмэску от Джулии. Сердце у меня замирает.
Перечитываю текст несколько раз, и мышцы у меня на лице напрягаются. Откуда она так быстро узнала? Соседи ночью даже не пикнули, когда здесь шарилась полиция. Кое-какие занавески явно подергивались, но только одной из соседок видно мой сад из ее окна, и это Гретхен Коллинз, которая редко выходит из дома. Гретхен не стала бы звонить жителям Лоуэр-Тью, чтобы посплетничать, – она не из таких.
Но кто я вообще такая, чтобы судить о подобных вещах?
А может, Джулия так быстро оказалась в курсе событий, потому что знает, кто это сделал?
Эта мысль туманит мне разум, пока я собираю Поппи в садик. Не хочу вступать ни в какие разговоры на эту тему, когда мы окажемся у ворот. На плечи словно наваливается тяжкий груз. Если знает Джулия, то остальные наверняка тоже – а значит, и пресса.
Терпеть не могу получать доказательства собственной правоты. Естественно, они уже здесь – ждут, когда я брошу им какой-нибудь лакомый кусочек, словно собаки, околачивающиеся возле мясной лавки. Мне никогда не нравился тот сенсационный оттенок, который журналисты придают своим репортажам, но теперь испытываю просто-таки натуральную ненависть. Наверное, стоило и сегодня улизнуть с Поппи через черный ход, но это слишком опасно, если только кто-то не поможет принять ее с обратной стороны стены. Кроме того, мой гнев достиг нового пика, и я ловлю себя на том, что хочу встретиться с орущей толпой лицом к лицу.
Как только мы открываем входную дверь, вся эта кодла набрасывается на нас, словно идущие в атаку солдаты. Подхватываю Поппи под мышку на бедро и, удерживая ее, уткнувшуюся головой мне в грудь, начинаю проталкиваться сквозь них. Успеваю отойти всего на несколько футов от коттеджа, прежде чем самообладание окончательно изменяет мне. Разъяренная тем, что как раз они-то и позволили какому-то психу раздобыть мое фото и добраться до меня здесь, в моем собственном доме, испытываю непреодолимую потребность наорать на них.
– Это только благодаря вам они смогли найти меня! Разве сами не видите, что творите? – Мой голос звучит пронзительно, адреналин толчками растекается по венам. Вспышки ослепляют меня, какофония голосов и щелканье фотоаппаратных затворов наполняет мне уши, и никак не могу заглушить громкое гудение в собственной голове. Закрываю глаза, пробираясь сквозь толпу. Им все равно. Плевать им на мою частную жизнь и мою безопасность. Наверное, они, наоборот, хотят, чтобы со мной случилось что-нибудь плохое, чтобы было о чем написать – получить сенсационную историю.
– Вы животные! – Останавливаюсь и поворачиваюсь лицом к тем, кто позади меня. Вижу несколько встревоженных лиц – они явно не ожидали, что я так бурно отреагирую после своего относительного молчания на прошлой неделе. – Как вы можете спать по ночам, зная, что рушите наши жизни?
– А как
Это обвинение прилетает откуда-то поверх голов всех остальных репортеров и журналистов, быстро и дерзко. Я застигнута врасплох – кролик в свете фар. Могу лишь бессильно разевать рот – мои губы беззвучно шевелятся, когда пытаюсь сформулировать ответ. И вот теперь, стоило одному задать этот вопрос, как на меня сыплются новые обвинения. Покрепче прижимаю к себе Поппи и решительно ухожу от них. Их голоса преследуют меня.
Какая-то женщина кричит:
– Она встала у тебя на пути, Бетани?
– Это ты помогла избавиться от Кэти Уильямс, так ведь, Бет? – вопит другая.
