Это был мой собственный крик? Или Поппи? Вскакиваю с постели и бегу через лестничную площадку в комнату дочери.
Ее диснеевская кроватка пуста.
– Поппи! – Опускаюсь на четвереньки, чтобы заглянуть под нее. Там не так много места, чтобы она могла спрятаться, но почему-то все равно проверяю. Опять зову ее по имени; кровь у меня в ушах шумит так оглушительно, что я, наверное, и не услышу, если она мне ответит. Мои шаги звучат как раскаты грома, когда я быстро спускаюсь по лестнице.
– Поппи, в чем дело? – Бросаюсь к ней, заключая ее в объятия. – Почему ты внизу, детка?
Ее маленькое тельце кажется одеревеневшим от напряжения, и она не сводит глаз со входной двери. Тоже перевожу взгляд туда.
– Тебе приснился плохой сон, Поппи? – Беру ее за плечи и осторожно встряхиваю, чтобы вывести из транса. У нее никогда еще не было ночных кошмаров, но вот у меня в детстве были, так что гадаю, не начинает ли она идти по моим стопам. Меня это не удивило бы, учитывая последние несколько недель. Как бы я ни пыталась оградить Поппи от происходящего, она все равно много чему стала свидетелем – нашествия журналистов, инцидента с плевком – и, скорее всего, приняла это близко к сердцу. И вот теперь ее маленький мозг не в силах с этим справиться.
– Почему ты плачешь, мамочка? – спрашивает она, наконец поворачивая ко мне голову. Крепко обнимаю ее.
– Я не плачу, моя маленькая Поппи-поппет. Просто у меня глазки устали.
Еще одна ложь. Похоже, что в последнее время мне так часто приходится врать, что теперь это дается мне без всякого труда.
– У меня тоже, – говорит она, потирая глаза. – Я проснулась, потому что тут что-то громко бумкало.
– А-а, понятно… Бумкало тут, внизу?
– Вроде да.
– Тебе надо было сперва прийти и разбудить меня, Поппи. Всегда сначала приходи к маме, хорошо?
– Ну ла-а-адно! – Она утыкается головой мне в грудь, а я поднимаю ее и несу обратно наверх. Уложив Поппи и поглаживая ее по макушке, дождавшись, пока она опять не уснет, еще раз спускаюсь вниз. Везде включаю свет и тщательно проверяю каждую комнату, теряясь в догадках, что за шум она могла услышать. Вроде ничего не падало – все на своих местах. Наверное, это ей просто приснилось.
Прежде чем опять подняться по лестнице, выглядываю из окна гостиной, выходящего в сад. Небо чернильно-черное, луна полная. Ее белое сияние дает достаточно света, чтобы я смогла понять, что там могло «бумкать». Все мое тело замирает, руки покрываются гусиной кожей. Накативший страх ледяными когтями сжимает сердце.
Какой урод мог такое сделать?
Я не могу оставить это до утра – на нечто подобное уже нельзя просто не обращать внимания или легкомысленно забить, как на тот плевок. Мчусь обратно наверх, одолевая по две ступеньки за раз, хватаю с прикроватной тумбочки мобильник.
Она берет трубку после второго гудка.
– Детектив-констебль Купер? Это Бет Хардкасл. Мне нужно, чтобы вы приехали ко мне в коттедж. Срочно!
– Бет, что случилось? – Голос у Купер малость заторможенный. Похоже, я ее разбудила.
– Какой-то гад побывал у меня в саду, – говорю я. И, прежде чем успеваю что-то объяснить, Купер говорит, что сейчас попросит местную полицию прислать ко мне машину.
– Спасибо. Эти трусливые твари наверняка уже давно смылись. Но мне все равно нужно, чтобы полиция что-то сделала – это уже выходит за всяческие рамки. Я не чувствую себя здесь в безопасности.
– Хорошо, Бет. Постарайтесь сохранять спокойствие. Сама я, как понимаете, не смогу быстро добраться до Лоуэр-Тью, но давайте я сейчас с ними свяжусь и сразу вам перезвоню.
Проходит всего пара минут, прежде чем звонит мой телефон.
– Два констебля – один из них мужчина, другой женщина – сейчас направляются к вам, Бет. Их зовут Мамфорд и Хопкинс. Открывайте дверь только им – больше никому.
– Ладно, спасибо, детектив-констебль Купер.
– Кстати, можете называть меня Имоджен. Если каждый раз будете повторять «детектив-констебль», язык сломаете.
Она пытается поддерживать разговор со мной, успокоить. Но тошнота уже подкрадывается от моего желудка к горлу.
– Ладно. Скоро их ждать?
– Думаю, минут через двадцать.
–
