– На, лакай, а то скоро говорить надо, да много. А у тебя небось в горле пересохло, – он громко засмеялся. После чего посмотрел сначала на меня, а после на женщину и добавил: – А тебе натощак легче будет, жди, скоро придут за тобой.
Как только за ним захлопнулась дверь, я стала, захлебываясь, пить воду, продолжая смотреть в тот угол, где сидела эта бедная и ничего не говорила. Я хотела обратиться к ней и спросить, как ее зовут, но она прислонила указательный палец к губам и произнесла: «Тсс…»
Я замолчала, не успев и начать диалог, стала смотреть вверх в то самое окошко. Сняла обувь, внутри сапог было все мокрое. Вдруг женщина сняла свои ботинки и отдала мне. А потом встала у дверей, будто знала, что она сейчас откроется. Буквально минута прошла, и женщину увели.
Я осталась одна. На улице появились люди. Было слышно, как они все говорили о чем-то. Один гул стоял, ничего не разобрать. Я осмотрелась, на что можно было встать, чтобы увидеть, что происходит там. Подкатив колесо от телеги, смогла дотянуться до окошка.
Вооруженные немцы стояли, рассредоточившись по периметру. Тут же окружали местные, в основном старики, женщины и дети. От одного вида подходила тошнота. Все смотрели на трех человек, стоявших на коленях, держа руки за спиной. Среди них была и моя безымянная соседка. Мой взор упал на деревянную конструкцию. Через верхние перила свисала веревка в образе петли. Вот что ждало этих несчастных, виселица.
«Неужели это конец? – подумала я. – Конец всем этим мукам и ужасам, которые я испытала за эти годы. Стоит ли бороться за жизнь, если она хуже дерьма? В чем смысл всех этих испытаний? Потеря родных и близких, быть в мучениях и терзаниях. Так ли люди живут, так ли хотят? За что все это? К чему все эти подвиги?» Голова снова разболелась. Голод мучил. Надежда на что-либо лучшее практически пропала, и я поняла, что во мне пробудилось чувство полного безразличия.
Наступила тишина. После стали зачитывать приговор. Мужчины из партизан, а женщина шла как пособник, помогала, укрывала, снабжала продовольствием. За это и поплатилась.
Была дана команда, на шеи узников набросили петли. Толпа зевак стояла в тишине. Я увидела поднятую руку немца, значит, сейчас подаст знак. Я закрыла глаза и услышала звук. Было понятно, что все закончилось.
День практически подходил к концу, за мной никто не приходил. В углу у двери ужасно воняло помойное ведро, но других вариантов не было, испражняться приходилось только в него, терпеть сил не было.
От безделья морило в сон, желудок постоянно урчал, хотелось есть до ужаса. Из головы не уходили мысли про своих: где все, живы ли? Больше всего я хотела, чтобы Захар был жив и на свободе, чтобы спас меня, хотя это были лишь мои фантазии.
На улице послышались голоса. Я выглянула в окошко. Ничего не разобрать, но я поняла, что привезли новых пленных. «Неужели такая сильная зачистка партизан пошла в лесу?» – сама себе задала вопрос. Спустя время услышала звук автомобиля и посмотрела вновь. Скорее всего, очень важная птица, вышестоящее руководство, или как их там величают.
Немецкий офицер и еще с ним двое в сопровождении солдат прошли в дом. Опять наступила тишина. Я села на пол и стала судорожно оглядываться, от неизвестности становилось только хуже. Ожидание затягивалось. Как вдруг за дверью послышались шаги. Сняв амбарный замок, кто-то дернул за ручку, и в помещение проник свежий воздух.
За мной пришли. Меня провели по тропе и завели в тот самый дом, куда недавно вошел немецкий офицер. В самом центре комнаты стоял стол, судя по остаткам еды, был неплохой ужин. Я отвела взгляд в сторону, успев только рассмотреть тех, кто сидел передо мной.
Один из офицеров посмотрел на меня и обратился ко мне:
– Name?
Я про себя произнесла: «Имя». Надо было представиться.
– Имя свое скажи, господин оберштурмбаннфюрер просит, – обратился ко мне рядом стоящий конвойный.
Я косо оглянулась и произнесла:
– Мария меня зовут.
Переводчик хмыкнул и сказал немцу: «Маша по-нашему». Немец будто проигнорировал слова полицая и, глядя мне в глаза, продолжил разговор. Я понимала, о чем меня спрашивают, но ждала, когда переводчик донесет, и тогда давала ответ. Отвечала я согласно переводу, который до меня доносили. Поэтому из моих уст в основном звучали ответы «да», «нет», «не знаю», «не помню».
Спустя время к нам в комнату зашел еще один немецкий офицер. Он был немного стройнее того, кто меня допрашивал, но по лицу было видно, ничуть не добрее. Вопросы продолжались, а я будто вышла вон, в ушах стоял ужасный гул, шум в голове не прекращался. Даже желудок уже молчал и не напоминал мне о еде.
– Ты что, уснула, что ли? – пнул меня переводчик, и я, еле удерживаясь на ногах, очнулась. – Тебя спрашивают про командира лагеря, сколько вас там было? Количество и имена назови, позывной у командира какой в том числе.