Я выпила залпом предложенное мне шампанское, пузырьки которого защекотали нос, и вернула фужер. Немец рассмеялся и долил еще, добавляя: «Gut, Gut, Mary». Я выпила практически всю бутылку, голова затуманилась, немец допил свою жидкость в стакане и стал раздеваться. Мне стало все понятно, но я продолжала стоять на месте не двигаясь. Он посмотрел в мою сторону и хмыкнул. Я начала расстегивать пуговицы на воротничке, сняла платье и продолжала стоять. Он подошел ко мне сзади и стал обнюхивать, сначала волосы, потом шею, плечи. Гладил руками мою кожу и что-то произносил непонятное, как звуки коня, которого вот-вот выпустят из стойла. Он стал целовать меня, точнее, облизывать, размазывая свои слюни по мне. Я чувствовала запах алкоголя, табака, чеснока и нотки клубники, скорее, это была конфета, которую он закинул в рот перед всем процессом. Я зажмурила глаза и продолжала все терпеть.
Он снял рубашку с себя, оставаясь в брюках, а потом повалил меня на кровать и начал елозить по мне. Согнув мои ноги в коленях, так, как ему было удобно, он пытался войти в меня, от боли я еще сильнее зажмурила глаза, понимая, что совершенно не влажная. Немец облизал свои пальцы и провел по моей промежности. Весь процесс занял несколько минут, чему я была бесконечно рада. Как только все закончилось, я встала и спросила, могу ли идти. Немец подкурил сигарету, затянулся и произнес:
– Ты очень сладкая. Ты мне нравишься. Возьми конфеты и фрукты. Можешь идти.
За дверью стоял солдат, посмотрев на меня, он указал вглубь коридора. Я дошла до комнат горничных, тихо зашла в ванную, подмылась марганцовым раствором, смыла с себя весь позор и легла спать.
Утром я поделилась с девушками в комнате своими дарами. Спустилась вниз, где меня уже ждали, чтобы отвезти обратно в лагерь.
Вернувшись в лагерь, после первого моего отсутствия, узницы смотрели на меня по-другому. Но не потому, что они знали, где я была и чем занималась, а потому, что та, кто была вместо меня, забила двоих до смерти. Причин я не знала, но понимала, что каждая такая, как и я, заимевшая право быть старшей, старалась удержаться на своем месте всеми способами, но точно не в качестве убийцы.
Мои дни продолжились в том же формате, что и были. Но у меня из головы не выходил тот самый офицер по имени Ганс. Почему я о нем думала, не понимала, но мысли о нем меня как-то отвлекали от всего ужаса, который происходил в лагерной жизни.
Спустя пару недель меня снова отправили в немецкий дом, но уже в другой.
Меня привезли в дом, чуть меньше того, где я была первый раз. И меня снова встретила Эмма. Я все время гадала, сколько же ей лет. Высокая, стройная, седые волосы искусно уложены в пучок, уголки рта опущены, взгляд свысока, так прислуга не смотрит. Наверняка она была из бывших господ, ну может, работала у влиятельных, знатных людей экономкой, что, собственно говоря, она делала и в домах немецких. Мне нравилась ее форма ногтей, и они были будто покрыты лаком, идеальные, я бы сказала, очень красиво смотрелось. И серьги в ушах, они привлекали мое внимание.
Вообще мне нравилась Эмма, аристократичная такая вся. Вот надзирательницы отличались внешне, все будто от одной мамки рожденные – огромные рты, широкие лбы, глаза близко посажены, подбородки торчащие, ноги разъезжались, кривизной страдали явно. Совершенно некрасивые женщины, жестокие к тому же. И это проявлялось, очевидно, когда срывались на ком-то, особенно на тех девушках, которые от природы действительно были привлекательнее. Мне же повезло в этом случае, после той ночи в доме с офицером высокого чина меня особо никто не дергал.
В доме вновь стояли запахи еды. Мне дали задание на кухне почистить овощи. Я удобно расположилась напротив кухонного окна и стала наблюдать за всем происходящим. Видела, как двое солдат разгружали телегу с ящиками. Это был алкоголь. Но не дорогой ликер и шампанское, а традиционные местные напитки, которые так любили немцы. «Значит, вечеринка у персонала намечается», – решила я. Одна девушка рассказывала про такие, однажды она попала на праздник пива, и женщины из обслуги сильно пострадали от пьяных немцев. Над девушками надругались жестоко, с избиением. Позже одна оказалась в положении, и ее забрали к себе врачи на аборт, после этого ее никто не видел.
Я старалась не думать о предстоящей вечеринке у немцев. Тем более я вообще ни о чем думать не могла. Даже сны, мне казалось, совсем меня покинули. Все было словно в темноте, пусто, закрывая глаза каждый раз перед сном, я думала о сыне, слезы наворачивались, подступала горечь. Хуже некуда, когда не владеешь информацией о собственном ребенке, жив ли, как он, что с ним, где он…
Старалась не вспоминать мужа и Захара, было невыносимо от осознания того, что их нет в живых. Что их не будет больше никогда рядом. И никто из них мне не поможет. Я осталась одна, и только я сама себе могла помочь. Но только не знала чем.
– Мария, – окликнула меня Эмма, – надо отнести еду господину гауптштурмфюреру. Капитану Гансу Отто. С тобой пойдет патрульный, покажет дорогу.