Как только я услышала имя того самого офицера, сердце словно вниз провалилось. Я почему-то сильно испугалась, или это было стеснение, или стыд, что я не такая, как он думает, хотя зачем ему вообще было думать обо мне? Кто я такая? Узница, грязная женщина, предательница или кто? Кто бы я ни была, но я та, которая ради жизни согласилась на условия врага. «Конечно, меня на Родине никто не пожалеет и не похвалит. А как только вернусь домой, на расстрел тут же отправят», – это все мысли тех дней были.
Но я хотела жить, хотела увидеть будущее своего сына, свое, в конце концов. Да, я хотела жить, а почему я должна была думать о смерти, ради чего? Готова ли я была гореть в аду за такие мысли? Да, была готова!
Наверное, мне надо было обозлиться на власть нашу, за раскулачивание, за расстрел отца и мужа, за горсть зерна, отбыв срок на каторге, за то, что допустили впустить врага на нашу землю. Что мы за народ, менталитет такой, не знаю, но мы молчим, терпим и молчим. Мы в большинстве своем гуманны, жалостливы и милосердны. Единицы готовы возмутиться и жизнью поплатиться, а что же дальше ждет, быть в строю, как все? Как все я быть меньше всего хотела, но это никого волновать не будет, значит, надо уметь подстраиваться жить. Адаптироваться я могла под любую ситуацию, и если оказалась в концлагере, значит, и спасать себя я должна была сама.
Я взяла корзину с продуктами и вышла во двор. В сопровождении солдата мы проследовали к самому дальнему домику вдоль тропинки.
Это был высокий, аккуратный особняк, с небольшими квадратными окнами, имеющие тонкие, светлые перемычки, ставни которых были окрашены в контрасте с цветом фасада. Крыша была, как и у всех соседних домов, выдержанных в едином стиле, двускатная, обладающая широкими свесами и покрытая черепицей.
Вообще, я с удовольствием рассматривала все дома в поселке. Они отличались от наших, тем более от тех, привычных моему глазу. Наши строили будто халтурили, на скорую руку, с кривыми стенами, неровными углами, перекошенными окнами. Даже эти огромные пороги, через которые надо было перешагнуть с широко раскинутой ногой, а голову пригнуть, чтобы не удариться о верхний проем. Двери, как правило, проседали. Петли ослабевали, скрип сопровождал зверский, и это могло долго никого не волновать, не обращали внимания просто.
Конечно, купеческий дом отличался от крестьянской избы, но после того как я увидела немецкие дома, поняла, что тоже не являлся особо прекрасным архитектурным строением. Было в них, конечно, что-то особенное, но все же получалось однотипно и незамысловато, неинтересно, я бы сказала. Планировка порой была странная, все эти проходные комнаты, которые совершенно непропорционально были расположены, толком и не выполняли свой функционал. То ли дело немецкие. Прочный фундамент и высокий достаточно. Стены из бетонных блоков или кирпича. Эти дома радовали планировкой и высокими потолками, просторными комнатами, а тепло и звукоизоляция были отменными. И запах всегда стоял, запах неизвестного мне происхождения, не еды, не чего-то отталкивающего и раздражающего, а именно приятный.
Мы подошли к крыльцу домика Ганса. Патрульный постучал в дверь, после чего открыл ее и пропустил меня вперед. Я оказалась в просторном помещении, в центре комнаты стоял стол, окруженный деревянными стульями, поодаль кровать, буфет, высокий комод и шкаф. Послышались шаги, и в комнату вошел он.
– Ты можешь быть свободен, – обратился Ганс к патрульному, а потом посмотрел на меня и произнес: – Поставь все на стол.
Я исполнила просьбу, стараясь не поднимать глаз, и встала как вкопанная.
– Почему ты не смотришь на человека, когда с тобой говорят?
Я подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо, он стоял поодаль от стола. Его руки были в карманах брюк, ноги на ширине плеч, прямая осанка, не та, когда я впервые его увидела. Он широко раскрыл глаза и пристально посмотрел на меня, протянув руку к корзине с продуктами. Я словно провалилась в его бездонные зеленые глаза, никогда таких раньше не встречала.
– Ты ведь знаешь немецкий, почему не отвечаешь?
Я очнулась и открыла рот:
– Прошу прощения, я, возможно, не совсем понимаю правила поведения здесь. Я ведь на временном поселении, в лагере не принято смотреть на надзирателей, запрещено.
– Разве я твой надзиратель?
– Нет.
– Тогда ты можешь смотреть. Я разрешаю. Но не всегда, только когда можно. Понимаешь?
– Понимаю.
– Тебе страшно?
– Нет.
– Почему?
– Я не знаю, что именно мне бояться.
– Меня. Меня ты не боишься?
– Нет.
– Почему?
– Вы не страшный. Мне не страшно с вами.
– А ты смелая. Я знаю про твой допрос. Значит, ты партизанка?
– Получается, да. Жила в лесу.
– А в лесу было страшно?
– Нет. Когда знаешь место, где находишься, не страшно.
– А здесь, в лагере? Страшно?
– Моментами.