Он приблизился ко мне. Его дыхание было тяжелым, но ритмичным. Рот немного приоткрыт, но это были не признаки простуды, он был возбужден, до меня наконец-то дошло это.
– Хочешь что-нибудь? Выпить? Или, может, ты голодная? – он произнес последнюю фразу, сглотнул слюну, сделал легкий вздох и посмотрел прямо мне в глаза.
– Нет. Спасибо. Я не голодна.
Договорив последнее слово, я думала, поперхнусь от сухости во рту и начну кашлять, но Ганс тут же отошел в сторону стола, где на подносе стоял графин с цветной жидкостью. Он повернулся вновь ко мне спиной. Немного расправив плечи, выпрямился, наклонив голову сначала в одну сторону, а потом в другую, и снова вернулся в свое положение. Наполнив рюмку чем-то, взял ее за ножку двумя пальцами и протянул ко мне. После чего посмотрел мне прямо в глаза.
– Возьми.
– Спасибо.
– Мария. Звучит как еврейское имя, да? Хотя красивое имя Мария. Но у вас, русских, оно так не произносится, да?
– Чаще употребляют Маша.
– Маша. Но лучше Мария.
– Согласна.
– Я ничего плохого тебе не сделаю. Пей. Не бойся. Это ликер, он сладкий.
– Я не боюсь.
– Ты вся дрожишь, возможно, от холода, если это не страх. Сегодня ночь особенно холодная. В России, наверное, уже снег в это время года?
– Возможно.
– У тебя есть муж?
– Был. Умер.
– На войне?
– Нет.
– А дети? Дети есть?
– Да, сын.
– А где он сейчас?
– Я не знаю. Я… У меня нет сведений. Мы были разлучены до войны.
– Ты хочешь увидеть его снова?
– Очень хочу. Я не забываю о нем.
– Почему? Почему ты не такая, как все?
– Не понимаю вас.
Ганс взял меня под локоть руки, в которой я держала рюмку, приподнял чуть выше и направил ближе к лицу, чтобы я выпила содержимое. Я выпила залпом сладкую, тягучую жидкость. Во рту появился приятный вкус карамели. Ганс забрал у меня рюмку и провел тыльной стороной своей руки по моей щеке. Потом приподнял слегка свисающий локон и заправил его за ухо, касаясь моей шеи. Посмотрел на волосы и немного вдохнул воздуха. Я не могла сдвинуться с места и, не понимая, что происходит, просто стояла с ощущением судороги в ногах. Ганс стиснул зубы, сомкнул губы, немного прищурил глаза и стал меня рассматривать. Я наблюдала, как все поджилки ходуном ходили на его лице. Но это был признак не угрозы, нет, он будто сопротивлялся чему-то, сдерживался. Ганс приблизился ко мне еще ближе. Я вновь почувствовала его дыхание, а спустя мгновение его касание свежей щетины на моей щеке. Но он тут же резко отошел от меня, нахмурившись, сказал:
– Ты можешь идти. За дверью патрульный, он тебя проводит.
Я попыталась совладать с собой, что давалось с трудом, но попытка удалась, и я быстро удалилась.
Весь декабрь было невыносимо находиться в лагере. Я продолжала помогать нашей надзирательнице. Практически каждую неделю выносили тела из бараков. Все чаще забирали женщин на проведение операций, после которых не возвращались, а если и возвращались, то горели сутками в агонии, пока их жизнь не обрывалась.
Зима была для меня непривычная, без сильных морозов. И воздух отличался, хотя порой было не разобрать, чем пахло, ведь крематорий работал круглые сутки, выбросы так и витали над всей территорией.
Иногда становилось не по себе от взглядов женщин, которые находились вместе со мной в бараке, но мне бояться было нечего, это у нас на Родине в лагере могло случиться что угодно, и охрана закрывала глаза на разборки среди сокамерниц, это было неким развлечением для конвоиров, наблюдая за подобным зрелищем. А тут до смерти забить могли только немцы, но не друг друга узники, лишь только в редких случаях.
Приближался новый, 1943 год. В голове не укладывалось, как быстро время пролетело. За последний месяц я чувствовала, как похудела, потеря веса была на фоне стрессов. Ночи напролет меня преследовала бессонница. На сон и так было выделено мало времени, так он еще был беспокойным. Под стоны, кашель, всхлипывание людей было просто невмоготу заснуть, но я продолжала молча лежать на своем месте в ожидании, когда же провалюсь в сон.
Сны так и не появлялись, лишь какие-то воспоминания из детства всплывали. Пыталась не думать каждый день о сыне, чтобы не наводить тоску и делать себе больно. Мысль мучила, конечно: что с ним, как он? Как Колька и младший братик? В какой-то момент мне казалось, что я больше не хочу жить, но, вспоминая Юру, братьев, продолжала волочить свое существование. Каждый свой день старалась прожить как можно быстрее, торопила время, и на удивление оно действительно пробегало.
Практически забыла Алексея, только если дата на календаре была с ним связана. О Захаре тоже перестала думать. Мне не было совестно за то, что не думала о том, кого нет. Мне не хотелось тосковать и вспоминать какие-то моменты. Мне было тошно от того, где я и как долго это будет продолжаться. Ведь в какой-то момент я буквально стала думать о том, как бы самой угодить в эту печь, сгореть дотла, чтобы прекратились все эти каторжные дни. И если каторжные дни выматывали, оставляя без сил, то дни менструации давались еще сложнее и вдвойне больнее.