Условия по проживанию были ужасны. Порой хотелось всю кожу с себя содрать, от грязи или от сухости она реально вся чесалась. В один из дней была большая очередь в туалет, кто-то и не доходил вовсе, охранники стали избивать за это, и многим даже не дали возможности помыться, а заставляли оставаться в испачканной одежде и спать даже так. Претензии должны были быть к кухне, а не к тем, кто не донес содержимое в кишках до горшка, но это никого не волновало. Благо такое больше не повторялось. Но именно в те дни было невыносимо. В немецком лагере действовало правило, что для туалета отведено специальное место, что же касалось лагерей на моей родной земле, то там хоть в ведро, хоть за углом барака, хоть под кустом.
На свою бледность я уже не обращала внимания. Мое тело было истощенным, ребра так и выделялись, словно одна кожа на скелете была. Хоть моя порция дневная и считалась среди узниц приличной, все равно приходилось голодать, а тому была причина. Иногда приходилось делиться своей пайкой втихую, но лишь с теми, кому можно было доверять, стукачей хватало, и они могли заложить запросто, лишь бы мое место занять. Благо языком не владели, чтобы донос устроить. Однажды среди узниц одна из девушек забеременела, боясь, что ее отправят, как и многих других в таком положении, на очередной эксперимент или, того хуже, напрямую в печь, она старалась скрыть правду. Выкидыш спровоцировать у нее не получалось, как это удавалось другим узницам. Выходить обслуживать мужчин с каждым разом давалось нелегко, скрыть чуть выпирающий живот становилось еще сложнее.
Я понимала и свои риски, если обнаружат беременную и я об этом не сообщила, голова моя с плеч. Но я оправдывала себя тем, что раз живота не видно, то какие претензии ко мне. А в графике прихода критических дней по заключенной все заполнялось как следует, я к ней «туда» не заглядывала. Плановый прием к гинекологу не состоялся, ссылаясь на кишечное отравление, а дерьмо врачи больше всего ненавидели. Тем более девушка была мусульманка, единственная, кстати, этой веры среди заключенных в моем бараке.
В один из дней посреди ночи устроили обыск в бараках, вновь попытка побега. На этот раз две женщины, одну удалось задержать, вторая бросилась на проволоку под напряжением. Ночь поспать не удалось, и это практически в канун Нового года. Под наказание и я попала, но благо всю шкуру не содрали.
Немцы Рождество отмечали по-своему, видимо, не совсем хотели устраивать все как положено, ведь это считался праздник, приближенный к евреям. Я не знаю, радовал ли меня тот факт, что я не еврейка, не могу сказать. Но вот в момент своего проживания в гостях у Раисы я помню ее рассказы про зажиточные еврейские семьи, даже при смене власти они нашли свое предназначение, становились местными управленцами. «Этот народ никогда не пропадет, не проявляй к ним жалость, дорогая моя, тебя жалеть точно никто не станет! Они косяком держатся, а мы каждый сам по себе!» Возможно, в ее словах была правда. Но в лагере к евреям было далеко не снисходительное отношение и жестокое пренебрежение. Хотя многие из евреев умудрялись быть в обслуге у немцев, так сказать на хорошем счету. Я знала, что на территории Германии многие еврейские семьи жили, не пытаясь пойти на сопротивление. А ведь, если рассуждать, кто вообще пошел в сопротивление из стран с Гитлером?
Помню, как одна узница произнесла: «Мы избранный Богом народ!» – за что была тут же убита. А потом я слышала разговоры в бараке: «Хитрый Моисей водил людей по пустыне сорок лет, которую можно было обойти за две недели», что это означало, я тогда не понимала. «Без хитрости и обмана жизнь свою не спасешь» – так мне однажды сказала Агнет, когда увидела, что я повелась на рассказ одной из узниц с нагрудной нашивкой шестиконечной звезды. После того случая я была более осторожна и больше не развешивала уши. Хоть меня и подставили тогда, мое отношение к этой нации я не выстраивала негативно, просто была начеку, впрочем, как и со всеми.
Мне не хватало общения, казалось, что мой мозг просто атрофируется, и я забуду все то, что знала раньше, даже как писать русские слова. Хотелось хоть что-то увидеть родное, но этого не было. А немецкие лозунги, листовки, инструкции и прочее я уже все знала наизусть, так как перечитывала первые дни постоянно. Пока шли на работу, пока работали, буквы перед глазами так и мелькали, а зная немецкий, естественно, все мною читалось и познавалось, так сказать. Иногда меня привлекали еще как писарчука в канцелярии, когда надо было на русском прописать очередное правило для узников. В такие моменты я радовалась, что видела родные буквы.
Накануне 31 декабря меня подозвала Агнет и озвучила:
– Завтра праздник. Ну ты и так знаешь. За тобой завтра пришлют.
– Хорошо. Поняла.
– Там тебе я мыло приготовила. Завтра получишь. Остальное расскажет Эмма.
Я произнесла слова благодарности и удалилась. Сразу вспомнила Ганса. Не видя его, старалась не думать о нем, но иногда образ сам собой всплывал, и мой мозг начинал фантазировать.