– Про меня ты не угадал, – раздается новый голос. Женщина из Восточной Азии, которая прижималась к Бену в кухонной зоне, принесла миску оливок и села за стол. – Вспомним, что же ты сказал? Тонкие точные рисунки карандашом, да? Еще и маленького формата? Ты просто выдал расовые стереотипы.
Бен тоже садится на лавку, но не смотрит на меня. Вместо этого он сосредоточил внимание на Джеймсе, который говорит, подняв руки вверх:
– Подожди-подожди, ты просто еще не нашла себя.
Мария отвешивает Джеймсу подзатыльник.
– А вы уже знакомы? – спрашивает она, обведя рукой Бена, женщину из Восточной Азии и меня.
– Ну, мы вроде знакомы с Беном, – отвечаю я.
– Я типа… – произнося эти слова, Бен смотрит на Марию, – рассказал Лидии, где тут что, когда она заехала.
Похоже, следующие несколько секунд все ждут, что Бен представит меня женщине с собранными в пучок волосами, и, кажется, она тоже этого ждет. Но он опускает взгляд на стол.
– Меня зовут Анзю, – в конце концов бросив растерянный взгляд на Бена, представляется азиатка и протягивает ладонь для рукопожатия.
«Анзю, – будто говорит голос в моей голове. – Это Анзю». И я испытываю странное чувство превосходства. Я попробовала на вкус кусочек жизни ее жениха, я чувствовала намеки на его горе, намеки на его страсть, короткой вспышкой пережила его появление на свет. Я улыбаюсь.
– Лид. – Мгновение смотрю в сторону Бена, который не поднимает глаз. – Ну ладно… а какие твои работы на самом деле? – спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.
– Я пишу картины, – отвечает Анзю.
– Ага. А какие?
Бен встает, бормочет под нос: «Вернусь через минутку», – и выходит из комнаты. Его шаги затихают вдали.
– Такие портреты большого формата.
– У Анзю потрясающие работы. – К нам подходит Шакти. Она ставит на стол тарелку баклажанов – теперь они разрезаны посередине и нафаршированы чем-то темно-красным. – Ты будешь есть, Лидия? – спрашивает она. – Всего полно.
– Ну, вообще, я уже поела.
– О-о-о, а что? – интересуется Джеймс.
– Утку, – инстинктивно говорю я. – Но выглядит потрясающе. Неужели это харисса?
Шакти кивает и улыбается мне. На этих словах ко мне приходит осознание, что по моим кровеносным сосудам циркулирует утиная кровь; я практически чувствую, как она спускается по руке, достигает кончиков пальцев, бежит обратно в поисках крыльев на моей спине.
– Вина? – спрашивает Джеймс и наклоняет бутылку к стоящему передо мной бокалу.
– Спасибо, нет, – качаю головой я.
– Привет. – За стол садится мужчина постарше, а с ним женщина, которая тихо здоровается с сильным немецким акцентом. – Меня зовут Марк, а это Утте, – говорит мужчина, и я тянусь через стол, чтобы пожать им руки.
– Кстати, работы Анзю в следующем месяце будут на Frieze[19]. Они готовят про нее огромную статью, – говорит Мария.
– Вау, с ума сойти! – искренне восхищаюсь я.
– Да, поздравляю, Анзю, – добавляет Марк; у него тоже немецкий акцент. Он принес к столу блюдо из грибов и риса. – Вырастили сами, благодаря Бену. Бен? Он же только что был здесь?
– О-о-о, на вид объедение! – восклицает Шакти.
– Бен куда-то убежал, – отвечает Анзю.
– Анз, расскажи Лидии – ой, прости, Лид, правильно?.. – Мария поворачивается ко мне, и я киваю, – …о серии с людьми у телевизора.
– Хм-м. Ну… – нерешительно начинает Анзю и краснеет, а Шакти тем временем кладет на ее тарелку баклажан. – Ну, в общем, я рисую большие портреты людей, которые смотрят телевизор.
Она разглядывает баклажан и отрывает у него ножку. Чувствую, что она не хочет говорить о своих работах, и я ее понимаю. Внутри меня все опускается, когда начинаются расспросы, чем я занимаюсь; хотя обычно причина в том, что я редко знаю, чем занимаюсь, или не чувствую достаточной уверенности в том, чем занимаюсь, или и в том, и в другом. Мне часто задают этот вопрос люди, которые сами не связаны с искусством, и потом говорят что-то вроде: «Я плохо понимаю современное искусство. Знаешь, оно все… – Тут они делают паузу и корчат гримасу. – Всегда кажется, что смог бы сделать так же – просто размазать краску, понимаешь? Совсем в этом не разбираюсь. Извини». «Нет, все в порядке! Это не для всех», – обычно отвечаю я, хотя думаю совсем иное.
– Звучит интересно, – пытаюсь я поддержать Анзю.
– Она плохо объясняет! – объявляет Мария. – Это не просто портреты людей, смотрящих телевизор. Короче, они в натуральную величину, и она рисует с фотографий…
– Иногда и с натуры, – уточняет Анзю.
Она прорезает баклажан ножиком, и на тарелку вылезает начинка, образуя алый круг. Осознаю, что, несмотря на недавно осушенную утку, опять хочу есть. Я смотрю на красное содержимое тарелки, на блики от лампочек на нем, и во мне созревают зачатки чего-то похожего на зависть. Анзю кладет в рот кусочек баклажана и жует. У нее японское имя; она наверняка знает, каково это – есть японскую еду; она наверняка была в Японии; у нее наверняка там есть родственники; ее отец наверняка еще жив; у нее есть Бен; она успешная художница; она кажется уверенной в себе; у нее изящная фигура и красивое лицо, и кажется, всем она нравится.
– Давай, объясни, – пытается разговорить ее Мария.
