– Эй! Всего минутку. – Она почти бежит по коридору. – Эй, – повторяет она.
– Хм, эй. Спасибо за вечер.
– Не стоит. Но насчет «Кактуса»…
Когда все закончили есть, я рассказала им о первых нескольких днях стажировки, о том, как меня посадили в кукольный театр, а потом о бутылках, которые мне нужно было очистить, о вешалках и накладках. Я не рассказала про украденную куклу, или про книги, или про Хезер, или про то, как Гидеон следил за мной из теней и стоял на ступенях – как я протиснулась мимо него, как его рука коснулась моего тела, а потом пощупала его. Шакти, как оказалось, стажировалась в «Кактусе» пару месяцев назад и ушла раньше, чем должна была. Разговор – как и с темой о ее работах – сменил русло до того, как я смогла поинтересоваться почему.
– Просто будь осторожна, – говорит она теперь.
– О чем ты?
– Берегись Гидеона. Он может вести себя довольно мерзко.
У меня перехватывает дыхание, а по коже бегут мурашки, как будто директор «Кактуса» вдруг оказался здесь, в тенях этого коридора.
– Хорошо, – киваю я. – Спасибо.
Я делаю шаг в полосу уютного света, простирающуюся от открытой двери Точки. Шакти наклоняется и обнимает меня. У ее тела обычная человеческая температура.
– Ого, какая ты холодная, – говорит она.
Спустившись по лестнице, я открываю входную дверь и решетку за ней и громко закрываю их на случай, если кто-то ждет подтверждения моего ухода. Потом я возвращаюсь в студию, обращаясь с дверью и ключами настолько тихо, насколько возможно.
Комната пахнет довольно странно – затхлостью и грязью, железом и зарождающейся ржавчиной. В раковине, там, где я ее и оставила, лежит обескровленная тушка утки. Шейка перегибается через край раковины, голова птицы свисает. Глаза открыты и будто бы смотрят на меня. На зеркале на стене остались капельки крови.
Подхожу и снова впиваюсь в шею утки, пытаясь извлечь все, что могло остаться от ее крови, но тушка сухая внутри – есть только что-то розоватое, но это не кровь. Я облизываю рану, собирая немного крови с перьев, а потом отколупываю с зеркала высохшие капельки и облизываю пальцы, обсасываю ногти. Больше крови не осталось.
Я сажусь на стул у стола. Моя картина все еще здесь, прислонена к стене. Сейчас – после того как я весь вечер разговаривала об искусстве и узнала про картины Анзю и статью о ней, которую должны подготовить
– Привет, Лидия, – говорю я. Потом заставляю маленькие ручки взять унесенную из галереи книгу о кукольных театрах. Кукла вытягивает нужный мне томик, и другие падают. Она подтаскивает книгу ко мне и открывает на первой странице.
Я рисовала всю ночь. Прошлась по голубому насыщенно-коричневым. В середине холста затянула мрачный узел из красок – яркой электрик и черной. Последнюю разбавила белыми звездочками: крошечными точками, оставленными кончиком моей самой тонкой кисточки. А потом я добавила в центр узла два темно-красных глаза, длинный кривой нос и крошечную трещинку рта – личико куклы. Посреди хаоса красок, тусклого разноцветия, представлявшего собой ее одежду, я написала две руки – две прекрасные руки, настолько прекрасные, какими только смогла их сделать: человеческие, золотистые и изящные, по подобию моих собственных. В одну из ладоней я разрешила кукле взять кисточку.
Накануне поздним вечером я целиком прочитала книгу о театре. Кукла, надетая на руку, переворачивала страницы за меня – и каждый раз ее голова подпрыгивала и ударялась о слова и картинки. Нина Ефимова[22], автор, написала так: «Театральные куклы сами по себе отталкивают… Они притягивают не красотой, а скрытым очарованием»; и еще: «Театральные куклы были созданы в первобытные времена богом безногих кукол. Они выпрыгивают на сцену снизу и ныряют обратно, чтобы ее покинуть». Прочитав очередную подобную строчку, я глядела на Лидию-куклу и говорила ей что-то вроде: «Видишь, вот почему ты так выглядишь». Около двух ночи я дошла до конца книги, и там были изображения кукол, созданных автором. И среди них, на удивление, нашлась и «моя» – на третьей с начала фотографии она со счастливым и уютным видом устроилась на руке своей создательницы: нос-крючок, как имбирный корень, безумная копна черных волос, темная голова и лохмотья. Я проверила подпись. Там говорилось: Нина Ефимова и кукла Бабы-яги.
– Черт! – сказала я. – Это ты?! – Вслед за моей рукой кукла кивнула и прикоснулась к странице. – А это твоя мама?
Она снова кивнула.
– Ба-ба-я-га, – прочитала я медленно.
Погуглила.
Как оказалось, Баба-яга – персонаж славянского фольклора. Ведьма, богиня земли, чудовище, олицетворение бури, людоедка; русский образ смерти. Ее имя, Баба, происходит от слова «бабушка»; яга – от более темных слов: ужас, трепет, злость, ведьма, гнев, болезнь, бранить, мучить, притеснять, сомнение, тревога, боль.
