Я смотрю на песок. Не решила, как поступлю, если что-то замечу. С собой на открытие выставки это что-то взять будет нельзя. Просто съем найденное, там, где найду? Это Лондон; думаю, никто никак не отреагирует. Однажды я увидела из окна автобуса, как внешне абсолютно нормальный парень в костюме подпрыгнул и приземлился на больного на вид голубя, и тот буквально лопнул, и все вокруг закричали, но парень просто пошел дальше и никто ничего не сделал. Вода сегодня, похоже, стоит довольно высоко, видны только узкие полоски песка, и на них почти ничего нет – так, кусочки мусора и пара костей, которые выглядят так, будто течение уже высосало их досуха. Мимо, подпрыгивая – раскачиваясь на волнах, – проплывает пара водных такси. На клочке травы сидит парень с пивной бутылкой между ног. Он смотрит на меня и улыбается, а потом подносит ко рту два пальца и болтает между ними языком.
– Лесбуха, – бормочет он себе под нос, когда я прохожу мимо.
На Чейн-Уок я снова достаю телефон. Эта улица знаменита тем, что здесь умер Дж. М. У. Тёрнер; не знаю, в одном из домов, или прямо посередине улицы, или еще где. Но я знаю об этой улице, потому что здесь выгуливал всех своих экзотических питомцев Данте Габриэль Россетти. Вроде бы из-за него в Лондоне есть закон о выгуливании вомбатов – то ли вомбатов нельзя выгуливать после определенного времени, то ли их можно выгуливать только на этой улице. Вомбата, когда-то гулявшего здесь, назвали в честь Уильяма Морриса, узоры из работ которого сейчас воспроизводятся повсюду: на ланч-боксах, многоразовых бамбуковых кофейных чашках, тетрадях. Мне нравится представлять привидений зверинца Россетти всех вместе, прогуливающихся вдоль реки, заглядывающих в окна «Пиццы-Экспресс» за углом или бродящих по студиям Королевского колледжа искусств неподалеку отсюда. Я иду дальше и представляю реальность, в которой поглощаю всех животных Россетти – вгрызаюсь в вомбата по имени Уильям Моррис и познаю его жизнь в студии Россетти, вижу, как мастер постепенно создает портрет Прозерпины, как из масла на холсте рождается поедаемый ею гранат. Интересно, сопровождал ли вомбат хозяина к могиле его жены и музы, Элизабет Сиддал, когда ее тело эксгумировали, чтобы достать из гроба и опубликовать похороненные с ней стихи. Интересно, о чем думал вомбат, наблюдая из тени за происходящим.
Я пишу Анзю: «Привет, была очень рада вчера с тобой познакомиться. Подумала, не согласишься ли ты встретиться? После вчерашних наших посиделок я написала свою первую картину за невесть сколько времени, и у меня вообще-то нет знакомых художников, так что…» Удаляю последнюю часть, оставив только: «Привет, была очень рада вчера с тобой познакомиться. Подумала, не согласишься ли ты встретиться?», и отправляю сообщение. Игнорирую пропущенный вызов из «Розового сада» и даже кликаю на список последних звонков, чтобы скрыть уведомление. Я поворачиваю за угол, оставив реку за спиной. «Кактус» принарядился к сегодняшнему открытию. Фасад увешан гирляндами. Двери распахнуты. Изнутри исходит карнавальное свечение.
Помещения галереи выглядят иначе, но сложно перечислить, что именно изменилось. Работы Уолтера Поттера будто заняли более заметное место, как и стенные росписи – аллигаторы, которые едят акробатов, которые едят аллигаторов. В коридоре мое внимание привлекают произведения искусства. Направленные лампы высвечивают на стенах картины-миниатюры птиц в полете – раньше я их не замечала. Может быть, изменилось только то, что здесь всегда было полно рабочих материалов, а теперь беспорядок убрали; или дело в правильном освещении; или ни в том и ни в другом, а в том, что я создала картину, которой довольна, и вернула искусство в центр своей жизни.
Я останавливаюсь у кошачьего чаепития. Теперь от него исходит теплое сияние, как будто пир освещают свечи. Кажется, что все кошки находятся в гармонии с собой и рады быть в компании, передавая блюда с пирожными по кругу и болтая друг с другом. Одна стоит и разливает чай. Явно приятное событие. Я смотрю на это застолье с новым чувством ностальгии. Представляю, что на кошачьих тарелках, в лужах масла с хариссой, лежат фаршированные баклажаны. Я представляю их разговор – четвероногие художницы обсуждают свои творения; про одну из них скоро выйдет большой материал в журнале.
Захожу за красную портьеру. По другую ее сторону столы, сервированные шикарными тарелками и столовыми приборами. Хрустальные бокалы в ожидании, когда их наполнят; мужчина зажигает свечи, торчащие из пустых винных бутылок, тех самых, отмытых мною пару дней назад. В углу комнаты настраивают инструменты музыканты. Как и в мой первый день здесь, идет проверка освещения.
– Тусклее! Тусклее! Лампочки должны светить тускло. Тусклое освещение, тусклое! Чтобы было видно свечи, иначе какой в этом чертов смысл? – Голос Хезер перебивает весь остальной шум. Потом она обращается напрямую ко мне: – Во что ты одета? Иди наверх и переоденься, сейчас же! Там тебе скажут, куда идти.
