– Ого, Баба-яга. – Я уважительно посмотрела на нее, но она ответила невинным и пустым взглядом.
Интернет утверждал, что Баба-яга встречается более чем в тысяче народных сказок. Каждый раз у нее в гостях оказываются разные люди, обычно молодые мужчины – путешественники, заблудившиеся в лесу, в котором она живет в лачуге на паре куриных ног. Она либо помогает путникам найти дорогу, либо съедает их, а ее рот иногда открывается от земли до неба. В своей лачуге она часто проводит время, лежа поперек печи, которая простирается от одной стены до другой; путешествует она по воздуху в ступе, используя вместо весла пест и заметая за собой следы метлой.
– Ого, это довольно странно, Яга…
О ней часто пишут в грубых, полных ненависти выражениях, упоминая отвратительное, гниющее тело – особенно гениталии и груди. Крепко прижав куклу к себе, я прочитала еще кое-что: «У Бабы-яги очень острые зубы, считается, из железа или камня. Иногда она пьет молоко, а иногда – кровь».
– О боже, – сказала я, откидываясь на спинку стула. Я посмотрела на Ягу на своей руке, и она кивнула, как бы говоря: да, мы с тобой – одно и то же.
И вот после этого я вернулась к картине. И работала над ней, наверное, часов восемь; к концу, утром, мне уже было слышно, как в студии начинают приходить люди. Куклу я оставила на руке. Писала, находясь внутри ее тела, мои пальцы стали ее душой, ее личностью, ее характером. Так было правильно. Мы слились воедино, мы проникли друг в друга. По моему телу циркулировали остатки утиной крови, и я представляла, что она питает вместе со мной и Ягу.
Закончив, прислоняю холст к стене. Это темное безумное месиво; я не вполне могу его понять. По центру лицо Бабы-яги будто исчезает в глубокой дыре. Кажется, что сильный ветер вздымает ее волосы, обволакивая ими голову. Теперь она не выглядит так уж неуместно рядом с «Тремя девушками» Шер-Гил и «Семьей Веласкеса» Бин. В ней виден хаос, но и равновесие; человек, монстр, кукла.
Ложусь на пол студии. На купленный вчера для сна коврик для йоги. Он немножко коротковат. Свитер с часами превратился в маленькую подушку. Накрываюсь купленной курткой. Все еще не снимая Ягу с руки, я ввожу в поиск на вкладке «Новости» имя Нины Ефимовой, создательницы марионетки, и слово «кукла». Добавляю к поисковому запросу и АКТОС, но ничего не нахожу. Пока еще никто не сообщил о пропаже моей Яги – может быть, и не сообщит. В конце концов, ее, безжизненную и бессознательную, просто бросили пылиться в углу кукольного театра – спрятали с глаз долой. И к тому же, если кто-то заметит пропажу, в будку с куклами отправляли с тех пор стольких стажеров, что подозреваемых будет слишком много, сузить список вряд ли получится, а меня ничего, кроме картины, которую придется никому не показывать и держать в тайне, с Ягой не связывает.
Позже, когда я иду вдоль реки по направлению к «Кактусу», мне пишет Бен: «Првт, мне очень жаль если вчера я что-то не так сделал или сказал. Можем поговорить попозже? Когда угодно. Могу спуститься к тебе. Сейчас пойду вернусь сегодня вечером. Напиши пжлст».
Сразу же приходит еще: «Имел в виду прости, если сказал что-то плохое или неприятное». И еще: «Ну понимаю, что наверное почти точн». И дальше: «Рад был вчера увидеться с тобой».
Эсэмэски одна за другой всплывают сверху экрана. Я выключаю музыку в наушниках и печатаю ответ: «Привет, Бен, все ок. Я замечательно провела вечер и ты не сделал ничего такого уж плохого. Сегодня вечером я на открытии в Кактусе, но может завтра?» Потом добавляю: «Кст, Анзю очень милая».
«Такого уж плохого? То есть немножко да?»
«Лол. Мб немножко».
Меня объезжает велосипедист. Он цокает языком. Я снова на набережной, лицом против ветра. Идет дождь. Пытаюсь держать телефон под углом, защищая экран от капель. Печатаю: «Напишу потом. На улице. Дождь». Убираю телефон.
По пути я посматриваю на речной берег на случай, если увижу что-то, годящееся в пищу. То, чем поделилась со мной утиная жизнь, на исходе. Это худшая часть трапезы, когда кровь-еда практически полностью переварилась и ты ощущаешь последние мгновения животного: свинья обычно ждет в очереди себе подобных, слышит выстрелы пневматического пистолета впереди, понимает, что это и ее судьба, начинает визжать, тщетно пытаться спастись; но для утки это были несколько последних полетов над Темзой, однако вместо чувства свободы – ощущение надвигающегося небытия и попытки спастись от него. Шагая, я чувствую не только собственный голод, но и голод утки, который преследовал ее последние несколько дней жизни.
