Но в мой зал Гидеон не заходит. Сначала здесь появляются только люди, чей вид свидетельствует о важности их персон: они прекрасно одеты – все вещи подобраны так, чтобы хорошо сочетаться. Еще заходят пожилые люди эксцентричного вида. Они появляются один за другим, или парами, или небольшими группами у двери в мой зал с шоу уродцев и проходят мимо меня, рассматривая экспонаты. Люди в основном надевают наушники, свисающие с крючков на стенах, и смотрят на картины. Кажется, будто некоторые вообще меня не видят. Я практически не шевелюсь и гляжу в пространство. Но некоторые, надев наушники, пару секунд смотрят на меня. Мои губы пересыхают. Я очень долго стою, не двигаясь.
Постепенно посетителей становится больше, и они начинают собираться в центре, спиной к стенам и картинам, и громко разговаривать, потягивая содержимое бокалов. Начинает прибывать и другой тип людей – знаменитости. Один комик зловеще дрейфует вдоль стен в одиночестве, глядя на картины поверх очков; он из тех немногих, кто уделяет внимание экспонатам. Еще здесь есть несколько известных художников, которые поднялись высоко в мире искусства и, наверное, думают, что им уже можно не смотреть на чужие работы. Один из них – дизайнер по текстилю, приехавший в костюме, полностью сшитом из тонкой золотой нити. Когда он входит, лампы, освещающие картины, словно тускнеют, и внимание других гостей обращается на него. Я наблюдаю, оставаясь в тени, все больше и больше чувствуя себя частью декора, – сливаюсь со стеной, прикасаюсь к кирпичу и представляю, как моя кожа становится с ней единым целым.
Заходит мужчина с камерой, сфотографировать зал. Все смотрятся так естественно: комик завис перед картиной бородатой леди, дизайнер по текстилю стоит в центре комнаты как фигурка из шкатулки для украшений, другие гости группируются тут и там поболтать; все делают вид, что не замечают фотографа. Только я здороваюсь с ним, и он единственный, кто признает мое присутствие, но не словами. Мужчина дважды отодвигает меня, чтобы сделать снимки зала с разных углов – без меня в кадре. Для этого он кладет руку мне на спину, хватает за ткань футболки, как за шкирку, и мягко уводит в ту часть зала, где хочет, чтобы я стояла.
Скоро можно услышать, как открывают бутылки и выдвигают из-под столов стулья; мой зал пустеет. Я чувствую запах еды, которую никогда не пробовала, но научилась определять по запахам – их тело вампирши позволяет распознавать: грибы, булочки, какой-то пряный сыр, лосось, квашеные лимоны. Из главного зала доносятся радостные возгласы и аплодисменты, звуки карнавальной музыки в исполнении струнного квартета, потом смех, когда кто-то произносит речь. Я снова прислонилась к стене. У меня нет сил. Но не потому, что я что-то делала. Думаю, мне крайне изнурительно находиться в присутствии людей, которые смотрят на искусство. Крайне изнурительно видеть, как мало оно для них значит.
– Здравствуй, – произносит женский голос.
Я открываю глаза. Даже не поняла, когда закрыла их. Оглядываюсь вокруг, но никого не вижу. Но вот через дверь рядом с картиной вскрытия слона – теперь под ней приклеен красный стикер, означающий, что она продана, – заходит женщина, которую я узнаю. Это актриса, известная ролями сумасшедших женщин. Она подходит ко мне размашистым шагом. Она одета в черное платье и темно-бордовый бархатный жакет наподобие кимоно, расшитый цветами.
– Здравствуй, – снова говорит она. Теперь она стоит прямо передо мной.
– Привет, – отвечаю я.
Мне нравится, как она выглядит. Большие круглые глаза, большое круглое белое лицо, которое в окружении гнезда пышных черных волос похоже на луну и вновь возвращает нас прямо к теме безумия.
– Ого, ну ты погляди! – говорит она. От ее дыхания пахнет алкоголем. – Просто ну ты
Мой рот немедленно наполняется слюной. Шея женщины абсолютно чиста, ни отметин, ни складок – ничего.
– Мы совпали, мы подходим друг другу! – заявляет актриса.
– О, – отвечаю я и, повторяя ее жест, тоже приподнимаю прядь волос.
Актриса приближается и хлопает, касается своими волосами моих.
– Твое здоровье! – восклицает она.
И на короткое мгновение, когда она наклоняется ближе, я могу слышать – едва-едва – ее пульс.
– Твое здоровье, – неловко говорю я.
– Божечки, – выдыхает она, когда на мгновение наши руки соединяются; я чувствую ее тепло, а она, наверное, чувствует мой холод. А потом она смотрит прямо на меня, мне в глаза – ее собственные глаза широко распахнуты, на ее лице отражается что-то вроде узнавания. Она делает паузу и спрашивает: – Ты художница?
И я слышу другой голос, из-за спины актрисы.
– Нет. – Это Хезер. – Она стажерка.
Снова пауза.
– Ого, – говорит актриса. Она заново оглядывает меня с головы до пят и спрашивает: – Поменяешься со мной?
– Простите? – не понимаю я.
– Можно чуть-чуть побыть тобой?
Ничего не отвечаю и все еще не понимаю, что она имеет в виду.
– Пожалуйста? – тянет она.
