Баум открыл дверь и вошел в студию. Его охватило чувство умиротворения. Именно здесь, в этой просто обставленной священной комнате, он по-настоящему чувствовал себя как дома. Эллис хотел прийти в себя после поездки в Берлин. Сколько он уже здесь не появлялся? Больше года? После того как врачи диагностировали рак легких, Баум неохотно доверил создание новых моделей креативному директору.
Эллис обходит аскетично обставленное помещение и осматривается – словно ребенок, получивший карманные деньги и прибежавший в кондитерскую. Безупречно белые стены, элегантная и в то же время выполненная в сдержанной манере хрустальная люстра в стиле ар-деко, яркие безделушки, разнообразные аксессуары в разноцветных корзинах – как в центрах декоративно-прикладного искусства. Вот только в студии пыльно. Впрочем, этим он займется позже. В его сокровенном уголке нет ни фотографий родных и друзей, ни хотя бы одной из бесчисленных наград за достижения в области моды. Только сотни снимков туфель, развешанных по стенам. И одна-единственная картина в рамке, написанная Адамом, когда ему было десять. Торнадо, безжалостная серо-черная вращающаяся колонна с женским лицом внутри и отдельными разноцветными мазками у основания. Так напоминает «Женщину в огне». Мальчик словно что-то знал или чувствовал.
Эллис заставляет себя отойти от притягивающего взгляд рисунка и садится за длинный рабочий стол. Он видит свою личную колодку, притулившуюся на ближайшей к нему полке – там, где он ее оставил. Баум даже имя ей дал – Хельга. Некрасивое, но вполне подходящее для деревяшки, такой же старой, как и сам магазин, прочной, исцарапанной от долгого использования, периодически требующей его пристального внимания и абсолютно бескомпромиссной. Эта колодка – талисман Эллиса. Именно с помощью ее он сконструировал свои лучшие туфли. Каждая модель «Аники Баум» получает свое название. Разумеется, есть линейка «Вивьен», а еще «Ханна» – в честь старшей дочери. Имена Эллис выбирает не случайно. Сегодня он создаст новую модель. «Джулс».
«Да, – думает Эллис, улыбаясь. – Да, старик, ты растаял». Он вспоминает доброту девушки, ее лицо, когда она хлопотала над ним в Берлине и без особой охоты отправилась обратно в Нью-Йорк, чтобы проследить, благополучно ли Баум вернулся домой. На обратном пути Джулс не выпускала его руки из своей и говорила о встрече с Дасселем. А Эллис глядел на нее и думал: «Когда-нибудь вы, юная леди, затмите всех». Умная, сообразительная, упрямая, скромная, уверенная в себе. Она больше чем помощница. А как смотрел на Джулс Адам, когда они были в Монтане! Баум снова улыбается. Эта девушка заряжает всех своей энергией и без устали генерирует идеи. Когда-нибудь она точно превзойдет Дэна.
Эллис хочет создать нечто совершенно новое – такое, что понравилось бы его матери. Обувь для сильной и трудолюбивой женщины, элегантные и в то же время практичные туфли.
Время летит быстро. Баум не знает, сколько уже прошло. Час? Два? Три? Телефон разрывается от звонков и сообщений, но он не обращает на него внимания. Закончив, Эллис берет эскиз и поворачивает его к свету. То, что нужно. Гусеница становится бабочкой.
Он тянется за Хельгой, чтобы продолжить работу, и вдруг его грудь словно пронзает клинок – острый, попавший точно в цель, беспощадный. Баум роняет эскиз на стол, локтем сбивает на пол чашку с чаем. Он пытается унять нестерпимую боль, но та лишь усиливается и все сильнее вгрызается в тело. Эллис хватается за грудь, ловит ртом воздух и молча сваливается на пол – у него даже нет сил, чтобы позвать на помощь. Из раны на лбу обильно льет кровь. Перед глазами все расплывается, и вот уже Баум не может различать очертания предметов и видит лишь калейдоскоп картинок, состоящий из таких знакомых и в то же время давних воспоминаний. Они бешено кружатся перед глазами – в точности как торнадо на рисунке внука.
Берлин, ночь – та самая, когда он в последний раз видел отца. Эллис уже давно лег спать, но его разбудили крики матери. Он спрятался за дверью спальни и смотрел в щель на мелькающие перед ним фигуры и лица – словно пейзажи за окном движущегося поезда. Аника мерила шагами комнату, широкие рукава ее ярко-оранжевого шелкового халата развевались. Эрнст Энгель направился к двери, неся в руках огромное полотно. Мать умоляла его остаться, а отец кричал, что художник должен уйти и не подвергать их опасности. Когда дверь за живописцем захлопнулась, родители продолжили ожесточенно ругаться, пока не выбились из сил и не упали друг другу в объятия. Шелковый халат соскользнул с Аники и упал на пол, словно осенняя листва с дерева. Эллис хорошо запомнил лицо отца, на котором одновременно отпечатались и боль, и упоение. Арно стоял, крепко зажмурившись и так сильно прижав к себе мать, что их тела словно слились в одно целое.
