В его взгляде она видела грусть, жалость и понимание — Фрэнки знала этот взгляд. Все медики смотрели так друг на друга после МАСПОТа, когда единственное, что ты мог посчитать, — людей, которых не спас.
За последние десять дождливых дней Фрэнки больше сотни часов провела за операционным столом рядом с Гэпом. Она знала, что он никогда не потеет, независимо от погоды и сложности операции, знала, что напевает «Ну что за позор»[25], когда все получается, и сердито цыкает, когда дела идут плохо. Знала, что он носит обручальное кольцо, очень любит жену и волнуется за сына. А еще она знала, что он крестится после каждой операции и что на шее рядом с жетоном у него висит святой Христофор — прямо как у нее.
— Выметайся отсюда, Фрэнки. В Парке намечается дискотека. Иди выпусти пар, а то сейчас взорвешься. — Он устало улыбнулся.
Фрэнки знала, что Гэп прав. Она сняла халат и вышла из операционной. По дороге завернула в свою хижину, взяла чистую одежду и полотенце.
Света в душевых не было, она быстро помылась и надела шорты с футболкой. Вернулась в хижину, сменила перепачканные кровью и глиной кроссовки на легкие плетеные сандалии с закрытыми носами и направилась в Парк, где уже вовсю гремели «Битлз».
У самодельного тики-бара трое мужчин курили и пили. Рядом шелестели пожухлые банановые ветки. Вокруг желтыми огоньками горели тики-факелы, отправляя в ночное небо клубы черного дыма.
Барб сидела в шезлонге рядом с колонками, курила и подпевала битловской «Эй, Джуд»[26].
Фрэнки взяла стул и села рядом. Перевернутая картонная коробка служила столиком, на котором стояла полупустая бутылка джина и переполненная пепельница.
— Уже помылась, — заметила Барб. — И когда ты все успеваешь?
— Кровь забилась даже в подмышки. Это вообще возможно? И да, вода была холодной. Это стоит добавить в туристический буклет Плейку.
— С таким сервисом они не продадут ни одной путевки.
Фрэнки достала сигарету из пачки и закурила.
— Сегодня пришла почта. Смотри, что прислал мой брат Уилл. — Барб протянула Фрэнки фотографию, вырезанную из газеты, — Белый дом и люди без счета перед ним. На одном из плакатов можно было разобрать «Джонсон вон!». На другом — «Ради чего мой сын погиб во Вьетнаме?».
— И правда, ради чего? — сказала Фрэнки, откинувшись на спинку стула.
— Мама прислала газету со статьей о протестах в Вашингтоне. Сотни тысяч людей собрались у Мемориала Линкольна.
Фрэнки не знала, что на это ответить, по правде говоря, она даже не знала, что об этом думать. Мир протестов и хиппи был так далек. Чем он мог помочь мальчишкам, которые здесь умирали? Скорее, наоборот. Из-за этих протестов парни чувствовали, что их жертвы напрасны, или еще хуже — что они делают что-то неправильное.
— Мир сошел с ума.
— Да-а, — протянула Барб, — не то слово. Слышала, Канада требует, чтобы США прекратили огонь в Северном Вьетнаме?
— Да.
Заголовок на первой полосе свежих «Звезд и полос» сообщал: «Война почти окончена. Победа близка».
То же самое писали после смерти Финли. Но сколько еще жертв было потом.
В войне нет победителей. По крайней мере, не в этой. Лишь боль, смерть и разрушения. Хорошие парни возвращаются домой или сломленными и искалеченными, или в похоронном мешке. На гражданских сбрасывают бомбы, целое поколение детей теряет родителей.
Как эти смерти и разрушения могут остановить коммунизм? Разве может Америка поступать правильно, сбрасывая бомбы на деревни, где живут одни дети и старики, и выжигая напалмом все вокруг?