Никон поспешно раздевался. Снял только штаны. Потом снял штаны с меня. Он уже елозил у меня между ног, а я еще не могла поверить, что не проскочила, видимо, алкоголь повлиял. «Поцелуй меня», — шептал Никон. Я отвернулась. Он меня сам поцеловал, где-то в сережку в ухе. Довольно долго, как по мне.
— Ну всё, — сказал Никон. Он был горд и счастлив.
— Я блядь?
— Почему это, — удивился Никон. — Я же обещал.
— Никон, — позвал Гена.
— Сейчас, — Никон встал, подхватил штаны.
Я потянулась за бутылкой.
«Так не делается», — за стеной отчетливый, ледяной голос Беса. И потом еще: «Смотри, как бы тебе не пожалеть».
Когда Никон заглянул, я уже была в штанах. Сумрачно сказал: «Пошли». В коридоре я оделась в мертвом молчании.
Никону пришлось пожалеть сразу по расставании. По телефону, в безопасности, я дала себе волю. Никон угрожал, обещал со мной разобраться. Ага, лови, поедет он на другой конец города, в незнакомый район.
Вот что происходило тем часом с Ленкой Лущик.
Сашка завел ее в подъезд многоэтажки — может, тот самый, где Рутка тренировалась с парнями.
Из подъезда они попали на крышу. И там он ее до пояса раздел. Ленка утверждала, что ей было не холодно. Я знала это. Две зимы назад взрослый Ратомский с первого подъезда, влюбленный в Ирку Звереву из 7-го «Б» — мы с Лущик, проникнув в раздевалку, порезали ей феерически красивые босоножки, — раздел меня полностью в детском садике справа от школьного стадиона. Он ничего не делал. Просто смотрел. Я стояла как облеченная какой-то сверкающей властью среди снегов, причем она действовала в обе стороны: мне было не холодно. Ратомскому дела нет до Иркиных туфель.
Но когда Лисовский после некоторых прелюдий приступил к последнему рубежу, оказалось, что он закрыт. Воспитанная улицей раньше меня («Мы не любим шутя / И не шутим любя / Научила нас этому / Улица»), Ленка натвердо усвоила про свое единственное достояние. Первый мужчина станет ее первым мужем. (Не значит, что первая брачная ночь — бракосочетались они по залёту.)
Сашка попытался ее ударить — смешно. Это был один из испытанных методов, проще, чем «дать»: терпеть. Когда парней переставала донимать мечта, они становились нормальными людьми, могли даже извиниться.
Накатила коса на кирпич, а бумага на камень. Ленка испробовала все. Рыдания безмолвными слезами. «У меня миокард» — ахала и за сердце, ладно, я потом почитала. Вообще-то это просто мышца, как если б держалась за зад: «у меня жопа». Ну, на бойцов с района, как я Никону, не ссылалась — всё еще шло по любви.
Сашка Лисовский взял Ленку за руки и свесил за крышу.
Сашка был сильный — кому знать, как не мне. Ленка, кстати, тоже: раз они не поделили что-то с Бобровой. Была назначена стрелка, я типа секундантом. Минут двадцать они тузили друг друга на лестнице же, Ленка проявила большую сноровку. Никто не победил, Боброва оказалась достойным противником.
Дело не шло ни о каком «даст не даст». Сашка Лисовский видел Ленку н а с а м о м д е л е. Потому что не в отсутствии туши для ресниц правда. Ленка видела над собой Сашкино улыбающееся лицо. Две Сашкины руки отделяли ее от смерти.
Повисели они, потом втащил. «Это была проверка» (есть они! традиции универсальные, шаблон, всецело принятый в наших краях, того самого извинения), «теперь я знаю, что ты меня в случае» (чего? совсем скоро договорю), слезы уже умиления и тому подобные мотивы. Когда Лена мне рассказала, — Сашка уже потерял в моих глазах, не по причине, это в порядке вещей, но раз он любит Лущик — вышел из начального образа, уплостился. Но я не могла, последним эхом, не представить тоже отшедшего в исторические архивы Беса. Я бы не стала так полагаться на его руки. Он мог бы просто отпустить.
Когда Сашку Лисовского посадили, это настолько никого не удивило, что я не скажу, за что. Разве что слишком быстро: но чего там еще не было в их любви? В самый раз. Полрайона рутинно отправлялись в места заключения, по окончании, или неокончании восьми классов, девять десятых из них — по статье за групповуху. Оторопь берет посчитать, сколько пассивных педерастов.
Но не Сашка. Не из добрых чувств (они есть, сейчас) — не тот типаж, с Никоном в упряжке не быть. 146-я, 142, 145, этого порядка. Тогда-то конечно знали, Ленка знала. Была б жива — попросила б напомнить.
Лена прибежала с мокрыми волосами, вместе читали. Письмо было прекрасным. На тетрадном листе с двух сторон, оформлено так: берутся цветные карандаши, стачивается грифель, растирается, получаешь радужные разводы. На обратке, там, где кончается текст, нарисована роза. В строчечку буквы, слова на местах, только в одном месте: я тебя люблю и щеню. Щеню. Кто упрекнет неизвестного художника. Сашкин почерк я помнила, Ленка утверждала: он сам! — ее право.
Тем часом на районе явился Лукьян: впору ей и размером, и статью, мелкие черты блондинистого лица. Запомнился тем, что, взяв у Ленки золотую сережку к фонарю посмотреть, не вернулся.