Вот и универмаг, единственный современный торговый центр в городе — на самом краю. Дальше прямо короткий ряд двухэтажных домов, в последнем квартира Абрамсона на первом этаже: свежекупленная, с евроремонтом; здесь, во дворе, Вера ожидала его в ноябре — час, два, из соседнего подъезда показался котик. Он подошел и стал лезть по Вериной ноге, мяуча. Вера стояла с котиком на плече; потом она его сняла. Ей было некуда взять котика, она жила на птичьих правах у старушки. Котик, наверное, издох. Холодно было. Показался Абрамсон. Вера сказала ему два слова и уехала обратно — 200 км на попутках; дальше поездом. Вера вошла в подъезд — без кодового замка, и нажала кнопку.
Дверь открыл Абрамсон.
— Ты звонил, — сказала Вера.
Вера вошла, оглядываясь в квартире.
Всюду была грязь. Ей это много о чем сказало. Тканые половики-дорожки, украшавшие квартиру вопреки евроремонту и вместе с многочисленными развешенными предметами народного рукоделья, свалены грудой в углу. Нет портрета покойной жены — он стоял всегда на самом видном месте. Жена Абрамсона умерла год назад. Еще при жизни Вера сумела восстановить против себя всю семью Абрамсона.
— Пошли поедим, — Абрамсон, улыбаясь из бороды, успевший оклематься от Вериного появления.
Легко сказать. В холодильнике не было ничего. Ну, почти; Вера могла соорудить стол на пустом месте. Она жарила яичницу с остатками засохшего сыра, и единственный помидор. Хлеб тоже засох. Абрамсон тем временем выставил бутылку.
— Нет, — сказала Вера. — Я работаю. Сегодня поеду обратно.
Абрамсон не послушался. Хлопнул сразу стакан.
— Ты пьешь, — осуждающе заметила Вера.
Он почти не ел. Вера уничтожила свою половину яичницы. Они закурили. Вот как Вера поняла, что любит Абрамсона: рядом с ним ей было спокойно. Его лицо, выражающее что угодно кроме покоя, давало ей опору. А без него, соответственно, не было. Но сейчас мало времени, а нужно много сделать. Вера напряжена, как охотничья собака в стойке.
— Останься, — попросил Абрамсон. — Завтра поедешь.
— Хорошо, — сказала Вера. — Я только позвоню на работу.
Чуть-чуть она расслабилась. Вышла в соседнюю комнату и позвонила. Начальница — промежуточная, буфер между уборщицами и настоящим начальством — вошла в положение. Собственно, Вере было всё равно. Она могла бы не вернуться на эту работу.
Она вернулась к Абрамсону.
— Я позвоню твоей дочери, — сев, сказала она.
— Зачем?
Черная птица уселась на лысину Абрамсона. Осенила черным пером.
Дочь Абрамсона — зрелая девица на год или два моложе Веры — после смерти матери сошла с ума. Она стала рассылать всем знакомым Абрамсона длинные литературные письма, о том, что пьяный Абрамсон в пубертатном возрасте лазил к ней в трусы. Абрамсон не говорил ни да ни нет. С дочерью он прервал отношения. Вере было не всё равно — все равно на дочь; не все равно за Абрамсона. Она долго решала, и решила наконец, что будь ее отец, которого бы она сильно любила. Папа, ты облажался. Даже обосрался. Но я прикрою. Но она не была дочерью Абрамсона. Дочь ненавидела ее за то, что никакие общественные понятия не запрещали бы Абрамсону лезть ей в трусы (не было такого). Мутная история. Сейчас было плевать, правда это, неправда ли, нужно быстро решать — и делать.
— Пошли погуляем. — На ходу ей было легче говорить. Она бы что-нибудь придумала.
Абрамсон отказался. Вера вышла. Со двора она позвонила дочери. Раз, другой, она представила, как у той высветился номер, она смотрит — и не берет. Вера не располагала никакими другими аппаратами, кроме своего — и телефона Абрамсона. Раз она не берет Верин, Абрамсонов тем более не возьмет.
Она вернулась в квартиру. Абрамсон немного прибрался. Вера увидела фотографию жены — она лежала, повернутая лицом вниз, на книжной полке.
Абрамсон включил видик. Этим они занимались, когда у Абрамсона еще не исчезло желания видеть Веру. Они посмотрели какой-то фильм, советский. Вера чуть-чуть выпила. Абрамсон опустошил бутылку.
— Я посплю, — сказала Вера.
Абрамсон сам разложил кресло, принес белье. Вера легла, чувствуя небывалый покой, какой всегда в этой квартире.
Вечером они разговаривали. Абрамсон достал вторую бутылку. У него было много денег — остались с продажи московской квартиры (у Веры не было, на 12 тысяч зарплаты не разгуляешься).
— Дай телефон, — сказала Вера.
— Зачем?
— Позвоню твоей дочери.
Абрамсон посмотрел на нее долгим взглядом. Потом все-таки дал. У Веры забрезжила надежда. Она вышла в прихожую. Раз, два. Вера вошла, протягивая телефон.
— Не берет, — призналась она.
Абрамсон кивнул с удовлетворением. Вера подошла к бутылке и вылила ее в раковину.
— Что ты делаешь, — упрекнул Абрамсон, глядя на нее из положения сидя.
— Устройся на почту, — предложила Вера. — Помнишь, мы видели, там требуются.
— Зачем?
— Надо. Я работаю уборщицей, и не жужжу.
— Ни на что большее ты не годна, — ответил Абрамсон, вставая и вынимая новую бутылку.
Вера заледенела от злости. Дочь Абрамсона была палеонтологом.
— Я с тобой не ссориться приехала, — сдержанно сказала она.
— Тогда зачем?