В автобусе было жарко. Трое омоновцев размашисто колотили шестерых или семерых задержанных руками и ногами. Никто не сопротивлялся.
— Не бейте их! — крикнула Беба. Она была здесь единственная женщина. Врезавшись всей силой в широкую спину, Беба проломилась в дальний угол автобуса, где омоновец навалился на ее мужа.
— Он инвалид! — завопила она. — Я тебя посажу!!!
Отвернувшись от мужа, омоновец стал ее душить. Муж Бебы пытался встать и ревел:
— Это моя жена! Я тебя убью!
Втолкнули Шубу. На подножке Шуба вырвался и зарядил омоновцу в табло. Его швырнули на пол. Шуба последний.
Все были в сборе. Омоновцы отряхнули руки и ушли. Двери закрылись.
И теперь они поехали.
Автобус глухой, всего одно зарешеченное окошко под крышей. Не видно, куда везут. Побитые молчали. Беба и ее муж сидели на скамейке рядком. Это был третий по счету пикет у американского консульства, о первых не стоило и вспоминать, если бы не паспорт — который у Бебы отобрали и потом потеряли на втором. Без паспорта у нее худший из всех вариант. Жестокое, хотя и короткое, побоище, вкупе с неведением о полученных установках, убедительно оставило время на размышление. Отвезут в лес и расстреляют. И даже не узнают, кто. Автобус трясся, возбуждение отхлынуло, а страх не наступил. Мужа только жалко.
Их привезли в отделение.
Пикетчики расселись на скамейках, Шуба опять последний. Его придержал омоновец в дверях. Это был тот, которому он дал сдачи в автобусе.
— Хочешь, со мной один на один?
— а, давай, — согласился Шуба.
Через десять минут он вошел. Кровь с лица лилась рекой. Омоновец разделал его под орех. Все остальные омоновцы во время поединка стояли в кружок и аплодировали. Они аплодировали Шубе.
А уже прошло много времени с начала всего, и задержанные стали приободряться. Вызывали по одному, переписывали паспорта. Заполняли протокол под роспись. Шуба, с мрачной гордостью, отказался расписываться. Когда дошло до Бебы, она заявила:
— Вы потеряли мой паспорт!
Не они — пикет по счету номер два, неяркий, потому что его осуществляли Беба с мужем, еще только примкнувший к ним мальчик, какой-то студент, отделившийся от толпы тех же «троцкистов», так и не решившихся встать, — закончился в другом отделении. Пикет номер один не случился. Муж Бебы далеко на подходе от консульства, еще на Невском проспекте сорвал голос.
Менты отнеслись флегматично. Составили протокол со слов.
Беба подсаживалась то к одному, то к другому участнику — теперь их можно пересчитать: тринадцать, то есть двенадцать мужчин. Присутствие Бебы делало их мужчинами с большой буквы. Пока других переписывали, ожидающие затянули «Интернационал». В ответ снаружи раздались удары в дверь. Это часть оставшихся у консульства преодолели пешком расстояние до отделения. Менты заперлись от греха подальше. Отделение раскачивалось — внутри «Интернационалом», снаружи напирающими активистами.
Потом ломиться перестали; вместо этого подал голос правозащитник. Он хотел удостовериться, что оказавшиеся внутри здоровы. Его впустили.
Пикетчики стали жаловаться и демонстрировать побои. Это смазало картину проявленного мужества. Беба, в общем хоре, возразила:
— Меня не били! — она забыла, как омоновец ее душил, или считала, что война против войны есть война? Какая правозащита? В любом случае, ее не услышали. Муж Бебы вообще молчал. Проявления коллективного его пугали. За отсутствием прямого действия он предпочитал уединение в толпе и чтение книги, взятой для поездки в метро.
В созданной суматохе некто из потерпевших умудрился покинуть помещение. Он дожидался в подворотне — когда постепенно их начали выпускать. Женя из Магадана, случайный и мирный человек, наоборот, счастливый участием в тусовке. В омоновском автобусе ему почти оторвали ухо; тем не менее он был рад до усрачки — на него не успели составить протокол, с его магаданской пропиской; и слегка пристыжен удачным одиночным побегом.
День они приходили в себя — ну там суд, еще раз по две тысячи с носа, один раз (пикет номер два) они уже заплатили штраф по административке (еще раз приходят на ум пельмени Колпинские — без сои). Потом встретились с Шубой. Беба, и ее муж — могло показаться, что «Бебин муж» — тем, кто видел их в первый раз; на самом деле муж, с молчаливой упертостью, являлся мотором их коллектива из двух человек, Шуба начал догадываться, после пикета же сильно его зауважал. Тем не менее Шуба явился на майские в бронежилете под цивильным костюмом — окончательно охладив Бебу в ее романтической приверженности группе. Группа защищает самое уязвимое звено, бронежилет Шуба обязан был выделить мужу.
3. Ее будут звать Вера, а должны звать Воля. Страница из брошюры самоучителя цыганского языка, выкопанной откуда-то в школьные годы, ближе к концу краткие основы цыганской культуры. «Женские имена. Яна, Воля…» Вера — наш эвфемизм для воли.
Вера преследовала человека. Никого она не преследовала, она шла — и ей навстречу попадался Абрамсон.