У него было выразительное лицо, всё было написано у него на лице. Когда он был недоволен — прямо туча набегала; Вера такое видела один раз в жизни. Чтобы так, дословно отражало метафору. Уже по лицу было ясно, что он сейчас скажет: а говорил Абрамсон резко, не стесняя себя ничем. Значит: сначала лицо, потом — слова, усиляющие и завершающие отстрел — бабах! — на движущуюся мишень: бум.
Вера тоже не стеснялась. Она даже специально ругалась с Абрамсоном — чтобы увидеть это, услышать. Еще раз: лицо — Абрамсон был нездешний; отчетливо иных кровей; он был почти негр. Много времени проводящий на воздухе, такой черный, что сначала она почти испугалась. Преодолеть страх — это щекотало. Загорелая, как медный таз, лысина, резкие морщины из-под бородищи. У Абрамсона было огромное пузо.
Абрамсон старше на тридцать лет. Ну, почти: Вере 30, ему 57. Если б ей 27, ему 54 — две Веры! — Но тогда она его не знала. Время неумолимо сближало их; если бы они прожили 100 лет, она бы его догнала.
Абрамсон где-то написал про себя: «почти старик» — Да; почти? …Абрамсон к себе был нежен. Вера шагнула к нему и поцеловала. Абрамсон испугался; потом сразу обрадовался. Принял как факт. Вера сказала: «Я тебя люблю» — чтобы посмотреть, как Абрамсон почти сразу спокойно воспримет. Это можно сделать один раз.
Больше у Веры не было для Абрамсона ничего. Она все равно повторяла «я тебя люблю» — чтобы почувствовать, как в ней всё взметается; трепыхание одинокого крыла. Абрамсону, с высоты лет и черного глаза, всё было видно насквозь. Был недоволен. Веру это уже не могло остановить. Амплитуда падений и взлетов — вдруг он улыбнется; все-таки самую малость ему еще льстило — расшатала ее жизнь. Это надо было прекращать. И оно прекратилось.
Она поняла это, когда ожидала его возле одного подъезда четыре часа —еще раз. Еще раз. И там не было Абрамсона. То, что она в свою очередь воспринимала без удивления, потому что так бывает; а что? — стоило ей пойти в какую-то сторону, и там был он, — кончилось.
Быстро рассказывается, но не быстро делается. А это даже не история — даже предыстория не началась. Сейчас начнется. Прошло два года. Абрамсону исполнилось 60, Вера перевалила за тридцатник. Вокруг была пустыня. Наркотика больше не продают.
Вера огляделась и устроилась на работу. Два года ей некогда было работать, впопыхах хваталась за разовые заказы. Делала какие-то сайты. Рисовала. Платили не всегда; да ей много не надо, закинуть на кишку. У нее не было подтвержденной специальности; и она пошла в первое, куда ткнула пальцем в бесплатной газете с объявлениями, аутсорсинговое агентство, и вот Вера — уборщица на строящемся заводе. С Абрамсоном они часто выпивали, в каких-нибудь кафе, он был старомоден, и она носила такое, стараясь угодить Абрамсоновым вкусам: сапоги на каблуках, семеня на цыпочках, юбки с разрезом. Это трудно сразу прекратить — труднее, чем Абрамсона; и она выпивала с уборщицами — в подъезде новостроек, после развозки. Каблуки зашвырнула, они там пылились. У уборщиц тяжелый, но творческий труд, уж повеселей, чем в офисе сидеть; и она с ухмылкой взглядывала на сотрудников, шарящих в «ЖЖ» на рабочем месте — они воспринимали ее чем-то вроде механического пылесоса, не подозревая, как Вера преуспела в наблюдении. Увлекательные отношения с сослуживцами и начальством. Про Абрамсона не думала два месяца.
Пока однажды, после второго рабочего дня приехав к подруге, отмечала завтрашний выходной. Телефон оставался в пальто: а была зима. Февраль 2008. Новый год Абрамсон провел в Москве; ей доложили общие знакомые, которых она предпочла бы не иметь. Уходя от подруги, Вера выудила из кармана телефон.
Шесть непринятых вызовов.
Вера мгновенно нажала. Абонент недоступен. На следующий день она ехала в Тотьму.
Тотьма — маленький город, 200 километров от Вологды. Абрамсон жил там год, продав московскую квартиру. В поезде Вера пила пиво с соседями по плацкарте, переселившись со своей боковой. В Вологде, городским автобусом до конечной. Дальше по трассе.
Попутным грузом, высадили из подвозящей машины на повороте. И пошла пешком.
Вот шары метеостанции — здесь они гуляли с Абрамсоном летом, Абрамсон разговаривал по телефону с московскими друзьями, там была молодая подруга. Абрамсон куртуазно выразился: «Целую твой самый легкий вьющийся локон». Она и сообщила Вере потом, в ноябре, про планирующийся визит. Абрамсон был пунктуален, если решил, то сделает; Вера залила эту весть вином до того, что блевала. Она не думала, что их когда-либо еще увидит. Метеостанция осталась за спиной, Вера шла дальше.