Подобно Браунмиллер, Маккеллар и Рассел, Файрстоун, обвиняя жертву, соглашается со старой расистской софистикой. Сознательно или нет, но их суждения способствовали воскрешению обветшалого мифа: черный — это насильник. Из–за своей политической близорукости они не могут понять, что изображение черных мужчин насильниками укрепляет позиции расизма, открыто приглашающего белых мужчин к насилию над черными женщинами. Утверждение вымышленного образа черного мужчины–насильника всегда было неразрывно связано с попыткой показать, что черная женщина неразборчива в связях с мужчинами. Ибо когда исходят из того, что черным мужчинам присущи неудержимые и звероподобные половые стремления, то вся раса наделяется скотством. Если черные мужчины смотрят на белых женщин как на возможный объект обладания, то тогда черные женщины наверняка должны поощрять вожделения белых мужчин. Когда черных женщин считают «безнравственными» и шлюхами, их жалобы на изнасилования неизбежно пропускают мимо ушей.
В 1920‑х годах известный политик–южанин заявил, что не существует такого явления, как ««целомудренная цветная девушка» старше 14 лет»{504}. Как выяснилось, у этого белого мужчины было две семьи — одна с белой женой, а другая — с черной женщиной. Уолтер Уайт, выдающийся борец против суда Линча и исполнительный секретарь Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, справедливо обвинял этого человека в «…объяснении и оправдании своих собственных нарушений морали путем подчеркивания «аморальности» женщин «низшей расы»»{505}.
Современный черный автор Кэлвин Хернтон, к сожалению, признает аналогичную ложь о черных женщинах. В исследовании «Секс и расизм» он утверждает, что «…у негритянской женщины в период рабовладения начал вырабатываться комплекс неполноценности по отношению к себе не только как к женщине, но и как к человеку»{506}. По Хернтону, «испытав на себе чрезмерную аморальность белого Юга, негритянская женщина стала «неразборчивой и безнравственной» и превратилась в «легкую добычу». Она действительно стала смотреть на себя так же, как смотрел на нее и обращался с нею Юг, потому что она не знала другой морали для формирования своих женских качеств»{507}. Исследование Хернтона так и не проникает за идеологическую завесу, под покровом которой преуменьшаются масштабы насилия, совершаемого над черными женщинами. Автор противоречит себе, перекладывая на жертву вину за жестокое наказание, которое она была вынуждена нести в силу исторических причин.
На всем протяжении истории пашей страны черные женщины проявляли общее осознание того, что они подвергаются половому преследованию. Они также поняли, что не могут дать соответствующий отпор злоупотреблениям, от которых страдают, не ведя одновременной борьбы против ложных обвинений в изнасилованиях, служащих поводом для линчеваний. Изнасилование как орудие террора проповедников господства белой расы появилось на несколько столетий раньше института линчевания. В период рабовладения линчевание черных не было распространено широко — по той простой причине, что рабовладельцы не хотели уничтожать свою ценную собственность. Порка — да, но линчевание — нет. Как и порка, изнасилование было чрезвычайно эффективным методом удержания в узде черных — и мужчин, и женщин. Оно было одним из обычных средств угнетения.
Линчевания, правда, происходили до Гражданской войны, но они были чаще направлены против белых аболиционистов, не имевших рыночной цены. По данным Уильяма Ллойда Гаррисона в «Либерейторе», за два десятилетия, начиная с 1836 г., линчеванию подверглись более трехсот белых{508}. Число линчеваний росло по мере того, как антирабовладельческая кампания набирала влияние и силу. У. Уайт пишет: «Когда рабовладельцы увидели, что борьба против них разгорается, несмотря на отчаянные усилия сдержать ее, они все больше и больше стали прибегать к кострам и виселицам»{509}. По его заключению, «…линчеватель появился на сцене в роли решительного защитника барышей рабовладельцев»{510}.
