После предательства в годы Реконструкции, сопровождавшегося лишением черных гражданских прав, жупел политического господства черных для оправдания линчеваний отжил свое. Тем не менее, по мере того как послевоенная экономическая структура обретала форму, утверждая сверхэксплуатацию черной рабочей силы, число линчеваний продолжало увеличиваться. Именно в этот исторический момент вопль против изнасилований превратился в главное оправдание линчеваний. Объяснение Фредериком Дугласом политических мотивов, ставших подоплекой сотворения мифа о черном насильнике, представляет блестящий образец анализа того, как идеология меняет свои формы в соответствии с новыми историческими условиями.
Ф. Дуглас писал: «Времена изменились, и обвинителям негров необходимо было тоже измениться. Им пришлось изобретать новые обвинения в соответствии с требованиями времени. Старые обвинения не являются больше убедительными. С их помощью нельзя создать доброе мнение о себе в глазах северян и всего человечества. Честные люди больше не верят, что существуют какие–либо основания опасаться установления негритянского господства. Время и события уничтожили возможность использовать эти старые лживые приемы. Когда–то они были убедительны. В свое время они хорошо служили и были очень действенными и эффективными, но теперь они отброшены как бесполезные. Эта ложь потеряла свою способность вводить в заблуждение. С изменившимися обстоятельствами возникла необходимость в более убедительном, сильном и эффективном оправдании южного варварства, и в результате, согласно моей теории, мы оказались перед лицом еще более ужасающего и тяжкого обвинения, чем стремление негров к господству или негритянское восстание»{517}. Этим еще более ужасающим и тяжким обвинением, конечно, было изнасилование. Линчевание теперь объяснялось и логически обосновывалось как метод отмщения за нападения черных на белых южанок. Как утверждал один защитник линчеваний, было необходимо найти «способ решения чрезвычайной задачи чрезвычайными средствами — отсюда и возникло линчевание, дабы держать в узде негров на Юге»{518}.
Хотя большинство линчеваний даже не были связаны с обвинениями в изнасиловании, расистский крик против них превратился в популярное объяснение, гораздо более эффективное, чем обе предыдущие попытки оправдать групповые расправы над черными. В обществе, в котором концепция мужского превосходства была распространена повсеместно, мужчинам, защищавшим своих женщин, могли прощаться любые крайности. То, что они действовали, руководствуясь «высокими» побуждениями, было вполне достаточным, по их мнению, оправданием для совершения таких зверств. Как сказал в начале нынешнего столетия своим вашингтонским коллегам сенатор от Южной Каролины Бен Тиллмэн, «когда суровые белые мужчины, на лице которых написана скорбь, предают смерти тварь в человеческом образе, надругавшуюся над белой женщиной, они совершают отмщение за величайшее зло, за гнуснейшее преступление…»{519}. Такие преступления, сказал он, заставляют цивилизованных людей «возвращаться в состояние дикаря, чьим побуждением в подобных обстоятельствах всегда было «убивать, убивать, убивать»»{520}.
Влияние этого нового мифа было огромным. Не только была сломлена оппозиция отдельным линчеваниям — ибо кто осмелится защищать насильника? — но среди белых ослабла и поддержка борьбы за равноправие черных вообще. К концу XIX в. во главе крупнейшей массовой организации белых женщин, «Женский христианский союз воздержания», стояла женщина, публично поносившая черных за их мнимые нападения на белых женщин. Более того, Фрэнсис Уиллард зашла настолько далеко, что объявила черных особенно склонными к алкоголизму, что в свою очередь якобы обостряло их инстинктивную тягу к изнасилованию. «Винная лавка — негритянский штаб, — кликушествовала она, — Виски получше и побольше — вот объединяющий клич огромных темнокожих толп: Цветная раса размножается, как саранча египетская. Винная лавка — ее штаб и оплот. Безопасность женщин, детей, домашнего очага находится сейчас под угрозой в тысяче мест, поэтому мужчины не рискуют отлучаться из дому»{521}.
