Но семерка действительно была счастливым числом Рабирия. Цезарь был идеальным судьей, он очень добросовестно проследил за тем, чтобы защита отвечала всем требованиям Главции. У них было три часа. Лукцей и молодой Курион благородно отдали часть своего времени, чтобы Цицерон и Гортензий имели по полчаса. Но в первый день слушание началось поздно и рано закончилось, так что Гортензию и Цицерону пришлось завершить защиту Гая Рабирия в девятый день этого ужасного декабря, последний день службы Тита Лабиена плебейским трибуном.
Собрания в центуриях зависели от погоды, потому что там не было крытого помещения, чтобы защитить квиритов от палящего солнца, дождя или сильного ветра. Переносить пекло было намного хуже, но в нынешнем декабре – хотя в действительности стояло лето – погода была сносная. Решение о переносе собрания обычно принимал председательствующий магистрат. Некоторые настаивали на проведении выборов (судебные процессы в центуриях были очень редки), какой бы дождь ни лил. Наверное, поэтому Сулла перенес выборы с более дождливого ноября на традиционно сухой квинтилий, в самый разгар лета.
Оба дня слушания апелляции Гая Рабирия оказались идеальными: чистое солнечное небо, легкий прохладный ветерок. Это должно было расположить жюри – четыре тысячи человек – к милосердию. У подателя апелляции был такой жалкий вид! Он стоял, кутаясь в тогу и дрожа, – замечательная имитация параличного дрожания. Руки, как когти, вцепились в ликтора, приставленного к нему для поддержки. Но настроение жюри было ясно с самого начала, и Гай Лабиен отличился – выступил в качестве обвинителя один и справился за два часа, в заключение продемонстрировав актеров в масках Сатурнина и Квинта Лабиена. Два его кузена громко проплакали весь процесс. В толпе слышались голоса, которые нашептывали первому и второму классам, что их право на суд находится под угрозой, что осуждение Рабирия научит чересчур активных деятелей вроде Цицерона и Катона впредь поступать осмотрительно. Осуждение Рабирия напомнит сенату, что он имеет право только распоряжаться финансами, улаживать споры и заниматься внешнеполитическими вопросами.
Защита очень старалась, но быстро поняла, что присяжные не хотят даже слушать – не говоря уже о том, чтобы плакать от жалости, глядя на маленького старого Гая Рабирия, ухватившегося за свою опору. Когда на второй день слушание началось вовремя, Гортензий и Цицерон знали: чтобы Гая Рабирия оправдали, им необходимо быть на пике. К сожалению, ни одному из них это не удалось. Подагра, бич многих любителей вволю поесть и выпить, не оставляла Гортензия. Кроме того, он вынужден был заканчивать свое путешествие из Мизены со скоростью, которая очень не нравилась большому пальцу его ноги. Свои полчаса он говорил, не сходя с места и тяжело опираясь на палку, что совсем не способствовало красноречию. После этого Цицерон выступил с самой неудачной речью в своей карьере. Он был сильно ограничен во времени и к тому же сознавал: сейчас ему необходимо защитить собственную репутацию, так что Рабирий отошел на второй план.
Таким образом, до окончания дня оставалось еще немало времени, когда Цезарь объявил жеребьевку, какая из младших центурий в первом классе получит прерогативу голосовать первой. Только тридцать одна сельская триба могла участвовать в жеребьевке. Та триба, которая вытягивала жребий, голосовала первой. Затем все приостанавливалось. Ждали, пока сосчитают голоса этой первой проголосовавшей центурии и объявят результат ожидавшему собранию. Обыкновенно этот результат влиял на общее настроение. Поэтому многое зависело от того, какой трибе достанется жребий и каков будет результат. Если это окажется Корнелия, триба Цицерона, или Папирия, триба Катона, – жди неприятностей.
–
«Триба Помпея Великого – хороший знак», – подумал Цезарь, покидая трибунал и направляясь в септу, чтобы занять место у правых мостков, по которым голосующие будут подходить к корзинам и опускать туда свои покрытые воском деревянные таблички.
Прозванная «овчарней», потому что напоминала загон для овец, септа представляла собой лабиринт проходов, отделенных перегородками, которые можно было передвигать для нужд данного собрания. Центурии всегда голосовали в септе. Иногда и трибы проводили там свои выборы – если председательствующий магистрат чувствовал, что в колодце комиция нужное количество голосующих не поместится, но не хотел использовать для этого храм Кастора.
«Вот здесь решается моя судьба, – спокойно подумал Цезарь, подходя к странного вида сооружению. – В итоге приговор будет таким, какой вынесет Клустумина. Я чувствую это нутром. LIBERO – оправдание, DAMNO – обвинение. DAMNO! Должно быть DAMNO!»
В этот важный момент он заметил Красса, с озабоченным видом прохаживавшегося у входа. Хорошо! Если бы это не волновало обычно пассивного Красса, тогда все пропало бы. Но он нервничал, явно нервничал.
