Еще одно предписание, которое затруднительно было внедрить, касалось затворничества. При определении порядков в женских монастырях этому правилу придавалось особое значение – не в последнюю очередь из-за пресловутой подверженности слабого пола соблазнам. Да и вообще любое соприкосновение с мирской суетой считалось злом, не говоря уже о том, что было чревато скандалами. Желая насадить строгий затвор, духовные власти принимали бесконечные декреты и постановления, проводили реформы, но все разбивалось о прозу жизни: общинам нужно было обеспечивать себя доходами, делать закупки провизии и прочих припасов, и потом – далеко не каждая монахиня стремилась обрывать связи с родными и близкими.
Оставаясь замкнутым сообществом, созданным для молитвы и благочестия, обитель неизбежно поддерживала контакты с внешним миром. Часть контактов была связана с общественной сферой: настоятельницы принимали местных магнатов и других гостей, монахини брали учеников и платных пансионеров. Нельзя сбрасывать со счетов и экономические связи, ведь любой монастырь, даже самый скромный, являлся землевладельцем и работодателем: он нанимал пахарей, скотников и пастухов, возчиков, разнорабочих. Кроме того, поместья, которые в разное время были пожертвованы общине ее благодетелями, приносили земельную ренту и иные виды доходов. Монастыри, расположенные в сельской местности, иногда взимали арендную плату с целых кварталов. Наконец, случались земельные споры, и при благополучном исходе монастырская казна пополнялась разного рода штрафами, выплатами и компенсациями.
Все эти светские функции, разумеется, не способствовали распространению затворничества. Последнее понималось двояко. С одной стороны, монахиням запрещалось самим покидать стены обители (за исключением расплывчато обозначенных случаев «явной необходимости»), с другой – возбранялся доступ на территорию любых посторонних лиц.
Вопреки предписаниям и запретам духовного начальства сестры находили повод, чтобы на время покинуть затвор. Поездки в город по делам или на ярмарку за продуктами и вещами, которые не производились в монастырском хозяйстве (соль, рыба, кухонные горшки, гвозди, мыло, пергамент, специи…), считались вполне уважительной причиной. А вот с паломничеством дело обстояло иначе. Чосер, конечно, очень колоритно описывает нравы типичных пилигримов, но церковным моралистам было не до шуток, и они категорически осуждали подобное богомолье. Жак де Витри пишет: «Паломники… утомившись дорогой, напиваются мертвецки пьяными… <…> На постоялых дворах много распутных женщин и нечестивиц, которые охотятся за неосторожными путниками и творят своим постояльцам пагубу…»130 Посещать свадьбы и крестины у родственников или друзей монахиням тоже не полагалось, так как эти семейные торжества непременно сопровождались танцами и гульбой.
Было и встречное движение: людям «снаружи» удавалось проникнуть за монастырскую ограду. Дортуар, трапезная, больница, зал капитула и клуатр были – по крайней мере официально – для посторонних недоступны. Посетители могли находиться на территории монастыря только в дневные часы, причем существовали строгие правила относительно характера дозволенных бесед. Разумеется, проследить за выполнением этих правил было куда сложнее, чем решить ту же задачу в области переписки. Кроме того, финансовая нужда заставляла многие обители брать учеников и платных пансионеров, что служило еще одним источником столкновений с духовными властями. В 1255 году архиепископ Риго побывал в аббатстве Бондвиль и распорядился, чтобы приоресса и ее помощница отослали домой трех девочек (две из которых были их родственницами). Более десяти лет спустя инспекционная поездка Риго выявила те же нарушения. Он «велел отправить обратно Базирию, дочь Амелины Онэ, жившую там за плату, и запретил настоятельнице впредь помещать [в монастыре] девочек, если только они не были определены в послушницы»131. Не раз приходилось ему напоминать монахиням, что принимать друзей и родственников запрещено, а служанкам и вообще мирским женщинам непозволительно спать в дортуаре.
Случаи нарушения обета целомудрия тоже бывали, и о них тоже можно прочитать в отчетах о визитационных поездках. Воинственно настроенные или тенденциозные протестантские авторы склонны раздувать такие истории. Но в действительности происходили они на удивление редко.
Так протекала размеренная, подчиненная уставу и распорядку жизнь Хильдегарды до тех пор, пока в возрасте тридцати восьми лет она не стала аббатисой вместо скончавшейся Ютты. Уже сам этот факт говорит о незаурядности ее личности. В соответствии с традицией избрание свое она приняла только после горячих уговоров сестер и приказа аббата, руководившего в Дизибоденберге мужской общиной. Впрочем, вряд ли Хильдегарда изображала столь яростное нежелание занять должность, как это делала настоятельница одного английского монастыря, которую сестры после избрания «понесли в церковь, между тем как она рыдала, сопротивлялась всеми силами и громогласно протестовала»132.
