– Мачеха из нее получилась бы прекрасная, – улыбнулась мадам Мерль, – однако я согласна: Изабелле не следует спешить с определением своей миссии. Потом изменить ее будет столь же сложно, как и форму носа. Без носа нет лица, без миссии нет души. Уж слишком далеко назад придется возвращаться, чтобы переменить то или другое. Я проведу маленькое расследование и все вам расскажу.
Изабелла и не подозревала, что ее столь бурно обсуждают. Мадам Мерль молчала, не желая насторожить подругу; делала намеки на Осмонда не более, чем на иных флорентийских джентльменов – как местных, так и приезжих, один за другим прибывающих засвидетельствовать свое почтение миссис Тушетт. Изабелла почитала Осмонда человеком весьма занятным. Она то и дело возвращалась к нему мыслями; ей нравилось о нем думать. Из своего визита в дом на вершине холма наша героиня вынесла о его хозяине впечатление, которое с последующими встречами не стерлось; напротив, оно вступало в гармонию с предположениями и догадками об истории Осмонда, составляя рассказ внутри другого рассказа.
Перед нею представал образ человека значительного, спокойного, умного и чувствительного, прогуливающегося по заросшей мхом террасе сада над прекрасной долиной Арно за руку с юной девочкой, чей чистый и ясный голос звенел колокольчиком, заявляя о чудесной поре детства. Картина была написана в сдержанных тонах, чем нравилась нашей героине еще более, и пропитана ощущением подступающих летних сумерек. Сюжет рассказывал о некоем весьма интересном жизненном пути: о выборе между разными сущностями и формами, между связями очевидными и скрытыми, об одинокой жизни, посвященной изучению культуры сказочной страны, о давно пережитом горе, отзвуки которого нет-нет и дают о себе знать; о чрезмерной, но оттого не менее благородной гордости; о восхищении красотой и совершенством, заложенном с детства и развитом в зрелом возрасте. Самая жизнь главного персонажа будто отражалась в раскинувшемся под холмом живописном пейзаже, уступах террас и фонтанах типического для Италии сада. Картина повествовала об отцовстве – чувстве естественном, порой пронизанном тревогой и беспомощностью.
При визитах в Палаццо Крешентини мистер Осмонд ничуть не изменял своей обычной манере – видимой застенчивости, которую он сознавал и с усилием (заметным лишь внимательному глазу) преодолевал. Преодолев же, в полной мере являл свои способности к непринужденным, живым и увлекательным рассказам, всякий раз заставляющим собеседника погружаться в размышления. Изабелла всем своим существом ощущала его искренность и убежденность. Подобному человеку веришь безоговорочно: как открыто и благодарно он улыбался, когда собеседники – особенно мисс Арчер – принимали его слова благосклонно! Тем более ей нравилось, что, ведя обычную светскую беседу, мистер Осмонд вовсе не стремился произвести впечатление на публику. Идеи свои, порой довольно необычные, он излагал свободно, словно давно с ними сжился и относился к ним как к лежащим на полке набалдашникам и рукояткам из драгоценного материала, кои вполне можно приспособить на новую трость. Именно на благородную трость – не на срубленную с дерева ветку, которой помахивают с претензией на элегантность.
Однажды он приехал с дочерью, и наша героиня с радостью возобновила с нею знакомство. Та, подставив для поцелуя лобик каждому по очереди, живо напомнила Изабелле инженю из одной французской пьесы. Подобного ребенка ей видеть еще не доводилось: маленькие американки, да и англичанки, были совсем другими. Воспитание позволяло Пэнси уверенно занимать выделенное ей в мире крошечное место, несмотря на очевидную неискушенность и даже инфантильность. Она присела на диван рядом с Изабеллой, не снимая гренадинового оттенка накидки и подаренных мадам Мерль сереньких перчаток с маленькой пуговкой. Не девочка, а чистый лист, идеальная jeune fille [24] из иностранного романа. Изабелла надеялась, что его поверхность рано или поздно заполнится текстом полезным и нравоучительным.
Как-то раз появилась и графиня Джемини, однако она была человеком совсем другого сорта. О чистом листе тут говорить не приходилось; записи на нем пестрели разнообразием, и миссис Тушетт, ни в коей мере не польщенная ее визитами, заявила бы: кроме записей, там имеются еще и кляксы. Словом, графиня вызвала спор между хозяйкой дома и мадам Мерль. Последняя, сознавая, что, вечно соглашаясь с собеседником, лишь приведешь его в раздражение, воспользовалась привилегией без обиняков высказать свои соображения. Миссис Тушетт ничуть не возражала, ибо и сама придерживалась подобных взглядов, и возмущалась дерзостью, с которой столь одиозная личность беззастенчиво появлялась в доме, где ее – и это отнюдь не секрет – так мало уважают. Изабелла знала о дурной славе, которой графиня пользовалась у Тушеттов: по общему мнению, она совершенно не пыталась завуалировать свои пороки – так, что те проявлялись все разом, что в приличном обществе неприемлемо. Репутация ее давно превратилась в жалкое воспоминание.
