– Может, и нет, но мне самой лучше, ежели он станет их питать. До тех пор, пока папенька верит, будто лорд Уорбертон намерен сделать нечто сродни тому, о чем вы говорите, он не будет искать мне других женихов. Я от этого лишь выиграю, – очень прямо проговорило дитя.
Было в откровенности Пэнси нечто потрясающе, и Изабелла глубоко вздохнула. Ее избавили от тяжкого бремени ответственности. Падчерица сама мыслила довольно ясно, а Изабелла вдруг ощутила, что у нее не осталось света, которым она могла бы поделиться. Тем не менее ее не отпускала мысль, что нужно хранить преданность Осмонду, что, решая вопрос с его дочерью, она не поступается честью. Поддавшись этому чувству, она, прежде чем уйти, выдала еще одно предложение. Предложение, сделав которое, как ей казалось, она совершит все, от нее зависящее.
– Для твоего папеньки само собой разумеется, что ты хотя бы выйдешь за аристократа.
Пэнси встала в открытых дверях, отдернула занавес, чтобы Изабелла могла выйти.
– Мне кажется, мистер Розье сойдет за такового! – очень мрачно заметила она.
Лорд Уорбертон не появлялся в гостиной миссис Осмонд вот уже несколько дней, да и муж ее помалкивал о письме от его светлости. Не укрылось от нее и то, что Осмонд чего-то ждет: пусть ему наверняка казалось неприемлемым выдавать нетерпение, он явно переживал, что благородный друг слишком уж долго тянет с визитом. И вот спустя четыре дня он указал на его пропажу.
– Что это с лордом Уорбертоном? Как он поступает с нами? Будто бежит от лавочника, выставившего счет.
– Мне ничего не известно, – сказала Изабелла. – Я видела его в прошлую пятницу на балу у немецкой семьи. Он говорил, что собирался написать вам.
– Он мне ничего не писал.
– Я так и подумала, раз вы мне ничего не сообщаете.
– Вот странный тип, – выразительно посетовал Осмонд. Изабелла не ответила, и тогда он продолжил недоумевать, мол, неужели его светлость за пять дней так и не измыслил послания. – Ему что, так тяжело писать?
– Не знаю, – только и ответила Изабелла. – Мне он никогда не писал.
– Никогда? Мне казалось, что в одно время вы состояли с ним в близкой переписке.
Изабелла ответила, дескать, то другое, и разговор на этом завершился. Впрочем, назавтра, придя в ее гостиную ближе к вечеру, муж снова возобновил его.
– Что вы сказали лорду Уорбертону, когда он признался в намерении написать мне? – спросил Осмонд.
Изабелла едва заметно помялась.
– Кажется, просила не забыть об этом.
– Думаете, этого стоило опасаться?
– Вы ведь сами говорили, что его светлость – странный тип.
– Очевидно, он забыл, – сделал вывод Осмонд. – Будьте любезны, напомните ему.
– Мне написать ему? – требовательно спросила Изабелла.
– Я бы не стал возражать.
– Вы ждете от меня слишком многого.
– О да, я жду от вас очень многого.
– Боюсь, я вас разочарую, – ответила Изабелла.
– Я и не такие разочарования переживал.
– Конечно, мне известно. А уж как я сама себя разочаровала! Хотите наложить лапы на лорда Уорбертона, так делайте все сами.
Пару минут Осмонд молчал, однако затем ответил:
– Будет непросто, коли вы выступаете против меня.
Изабелла вздрогнула; она почувствовала, как ее начинает трясти. У мужа имелась жестокая привычка смотреть на нее с прищуром, когда он словно бы думал о ней, но сам ее не видел. Так Осмонд словно неохотно признавал необходимость думать о жене, одновременно игнорируя ее присутствие. Никогда еще она не подмечала этого так ярко, как сейчас.
– Мне кажется, вы обвиняете меня в какой-то низости, – парировала она.
– Я обвиняю вас в ненадежности. Ежели лорд Уорбертон так и не огласит свои намерения, я решу, что вы его сдержали. Уж не знаю, низость ли это, но женщины полагают себя вправе так поступать. Уверен, и вы прекрасно все поняли.
– Я обещала сделать все, что в моих силах, – продолжила Изабелла.
– Да, вы выиграли время.
Тут она поймала себя на том, что снова считает Осмонда прекрасным.
– Сильно же вы хотите быть уверенным в нем!
Только она это сказала, как до нее дошел полный смысл собственных слов, которого она не понимала, произнося их: она сравнивала Осмонда с собой; вспомнила, что некогда держала в руке это вожделенное сокровище, но, чувствуя себя и без того богатой, выронила его. На миг ее охватил восторг – ужасающая радость от того, что получилось ранить Осмонда, ибо выражение его лица мгновенно показало, что удар весь, без остатка пришелся в цель. Впрочем, Осмонд не стал возражать, лишь быстро произнес:
– Да, я хочу этого безмерно.
В это время в комнату следом за слугой вошел лорд Уорбертон. При виде Осмонда его светлость заметно оробел. Он перевел быстрый взгляд с хозяина дома на хозяйку, как бы выражая этим нежелание прерывать их, либо даже ощущение гнетущих обстоятельств. Затем он все-таки приблизился в своей английской манере, преподнося собственную смутную робость как элемент хорошего воспитания. Правда, единственное, что оно давало, так это неспособность завязать беседу: Осмонд сам растерялся и не нашелся, что сказать.
