Ежели в том, как проходил визит, или в том, как лорд объявил об отъезде, и было нечто неловкое, то на поверхности это никак не проявилось. Лорд Уорбертон признался в тревоге, однако в остальном никак ее не показал. Изабелла оценила, с каким изяществом он исполняет свое решение уехать, и порадовалась за него. Ее симпатий хватило на то, чтобы желать ему с достоинством выдержать испытание. Он бы оставил притязания, так или иначе, просто не из высокомерия, но из привычки побеждать, и муж Изабеллы никак не мог отказать ему в этом праве. И пока она сидела там, разум ее совершал сложную работу. С одной стороны, она слушала гостя и говорила то, что он должен был слышать; с переменным успехом читала между строк, когда говорил он сам, и гадала при этом, как он держался бы, застань он ее в одиночестве. С другой стороны, отчетливо сознавала, что чувствует Осмонд. Ей было почти жаль его: он был обречен на острую боль потери без возможности получить облегчение, выругавшись. Он питал такие надежды, и вот сейчас у него на глазах чаяния развеялись, как дым, а ему оставалось сидеть, улыбаться и заламывать пальцы. Не то чтобы он утруждал себя живой улыбкой; в целом, он смотрел на гостя с отсутствующим видом, вполне приличествовавшим человеку его ума. На самом деле благодаря уму Осмонд и был способен выглядеть так, будто его абсолютно ничего не затронуло, и выражение его лица отнюдь не демонстрировало разочарования. Верный собственной системе, Осмонд выражал ровно столько эмоций, сколько считал нужным. Он с самого начала нацеливался на этот приз, но никогда не позволял рвению исказить благородных черт своего лица. С потенциальным зятем обращался, как с любым другим человеком, будто заинтересован в нем вынужденно и брак нужен не ему, Осмонду, а соискателю; ведь такой человек, как Гилберт Осмонд, и так уже прекрасно обеспечен. Вот и сейчас он ничем не выдавал бурлящего в груди гнева из-за упущенной выгоды. В том Изабелла ничуть не сомневалась, как ни странно, получив толику удовлетворения. Она желала лорду Уорбертону одержать триумф над Осмондом и в то же время – чтобы муж поднялся намного выше его светлости. Осмонд по-своему был восхитителен; он, как и гость, имел преимущество в виде наработанной привычки. Не побеждать, но уметь даже не пытаться сделать этого, что тоже было славно. Откинувшись на спинку кресла, слушая вполуха дружеские приглашения и смущенные оправдания – адресованные, по сути, Изабелле, – Осмонд, за неимением большего, утешался мыслью о том, как ловко он изображает равнодушие и как уместность этой маски добавляет ему веса. Как же кстати подвернулась возможность сделать вид, будто волнения уезжающего никак не занимают его мыслей. Лорд Уорбертон, определенно, справлялся хорошо, однако представление Осмонда, в силу своей природы, было лучше исполнено; лорду Уорбертону же достались позиции попроще: ничто на всем белом свете не удерживало его в Риме. Благие, казалось бы, намерения не принесли плодов: он так и не взял на себя никаких обязательств, обезопасив свою честь. Осмонд изобразил умеренный интерес к приглашению погостить, как и к предположению о том, какой успех ждет Пэнси в Англии. Пробормотал нечто в знак того, что услышал гостя, предоставив Изабелле ответить, мол, вопрос требует тщательного рассмотрения. Изабелла же, даже делая это замечание, как наяву увидела огромную картину, развернувшуюся в голове у мужа: в середине полотна вышагивала маленькая фигурка Пэнси.
Лорд Уорбертон попросил дозволения проститься с девочкой, однако ни Изабелла, ни Осмонд пальцем не пошевелили, чтобы послать за ней. Всем своим видом лорд показывал, что визит его не должен затянуться: разместился на небольшом стульчике, словно присел совсем ненадолго, и не выпускал шляпу из рук. Тем не менее он сидел и ждал. Изабелла никак не могла сообразить, чего же именно. Вряд ли свидания с Пэнси. Впечатление складывалось, что его светлость даже предпочел бы не видеться с девочкой. Ну разумеется, он хотел поговорить с ней, Изабеллой. Однако она не горела желанием выслушивать его, опасаясь объяснений, без которых прекрасно обошлась бы, но вот Осмонд встал, как проницательный хозяин, сообразивший, что столь неугомонный гость, возможно, хочет сказать последнее слово дамам.
– Мне до ужина надо написать одно письмо, – сказал Осмонд. – Прошу простить. Проверю, освободилась ли моя дочь, и ежели да, то дам ей знать, что вы пришли. Разумеется, как будете в Риме, обращайтесь к нам. Миссис Осмонд поговорит с вами об экспедиции в Англию: подобными вещами заведует она.
Затем он кивнул, показывая, что закончил свою небольшую речь, но руки пожимать не стал, продемонстрировав тем самым заметную сухость. Впрочем, ситуация иного не требовала. Теперь, когда Осмонд покинул комнату, у лорда Уорбертона, наверное, не нашлось бы повода сделать замечание: «Похоже, супруг ваш зол?» – которое Изабелла почла бы сильно неприятным. И все же, скажи лорд это, она бы ответила: «О, не тревожьтесь. К вам он ненависти не питает, он питает ее ко мне».
