На миг маска спала, однако Изабелла, к бескрайнему разочарованию Ральфа, поспешила вернуть ее на место. Он лишь мельком увидал ее истинное лицо и теперь отчаянно желал разглядеть его. Он мало не отчаянно жаждал услышать жалобы на мужа – услышать от Изабеллы, что это она виновата в неудаче лорда Уорбертона. Ральф не сомневался в том, какое у нее положение, инстинктивно, заранее знал, какую форму примет неудовольствие Осмонда. Форма та могла быть лишь наигнуснейшей и наизлейшей. Ральф, может, и рад был бы предупредить Изабеллу, показать ход мыслей, откуда такие выводы. И неважно, что Изабелла сама все знает. Ральф не ей, а самому себе стремился доказать, что его не провести. Он раз за разом подбивал Изабеллу на предательство Осмонда и, поступая так, ощущал себя хладнокровным, жестоким, едва ли не бесчестным. Однако это едва ли имело значение, ведь он терпел неудачи. Ради чего же она тогда пришла и почему, как ему казалось, чуть ли не предлагает возможность нарушить молчаливое соглашение? Зачем просила у него совета, раз запрещала отвечать? Как могли они говорить о ее семейных неурядицах – ее же собственные, насмешливые слова, – когда главное было не упоминать их? Противоречия сии, сами по себе, служили просто указанием на то, какая у нее беда, но недавний крик о помощи единственный привлек внимание Ральфа.
– Так и или иначе ссоры вам не избежать, – сказал он сразу же, а потом, когда она не ответила и сделала непонимающий вид, продолжил: – Вы еще передумаете, вот увидите.
– Такое запросто могло случиться в любой, даже самой крепкой паре! – Изабелла подхватила зонтик; она нервничала в ожидании того, что может сказать кузен. – Впрочем, по такому вопросу мы вряд ли рассорились бы, – прибавила она. – Ибо почти весь интерес исходит от Осмонда. Вполне естественно, в конце концов, ведь Пэнси его дочь, не моя.
И она протянула Ральфу на прощание руку.
Ральф мысленно пообещал себе, что не отпустит ее, не дав понять, что знает обо всем: жаль было не использовать шикарную возможность.
– Знаете, что этот самый интерес понудит его сказать? – спросил он. Кузина покачала головой, скорее сухо, чем непонимающе, и он продолжил: – Осмонд скажет, что ваш недостаток рвения – плод ревности.
Он ненадолго замолчал, испугавшись выражения ее лица.
– Ревности?
– К его дочери.
Изабелла густо покраснела, а потом вскинула голову.
– Вы жестоки, – сказала она таким тоном, какого он прежде от нее не слышал.
– Будьте откровенны со мной и сами увидите, – предложил тогда Ральф.
Она ничего не ответила, только отняла руку и быстро покинула номер. Изабелла решила поговорить с Пэнси и тем же днем воспользовалась возможностью, заглянув к девочке в комнату перед ужином.
Пэнси была уже одета – она всегда все делала заранее, – словно бы иллюстрируя собственные умилительную терпеливость и изящную неподвижность, с которыми ждала урочного часа. Сейчас она сидела в свежем наряде у спального камина; завершив туалет, из бережливой привычки, в согласии с которой ее растили и которую она блюла сейчас как никогда рачительно, задула свечи. Посему комнату освещала всего пара поленьев в очаге. Комнаты в Палаццо Рокканера были многочисленны и просторны, и девичья спальня Пэнси представляла собой огромную палату с темным, обшитым деревом потолком. Миниатюрная хозяйка в ее недрах казалась песчинкой плоти, а когда она почтительно и быстро поднялась, дабы поприветствовать Изабеллу, та как никогда поразилась ее непорочной застенчивости.
