К тому времени она уже знала, что Каспар Гудвуд в Европе – об этом Генриетта написала сразу же после встречи с ним в Париже. Сам он ни разу не написал Изабелле, и она думала, что желания встречаться с ней у него очень даже может и не возникнуть. Последний их разговор, перед ее замужеством, носил характер вполне однозначного разрыва. Ежели она верно запомнила, то Гудвуд говорил, будто бы пришел взглянуть на нее последний раз. С тех пор он оставался самым неприятным пережитком ее прошлой жизни, а ежели точнее, то единственным, который вызывал неизменную боль. Тем прощальным утром он оставил ее с чувством нелепейшего потрясения: словно два судна столкнулись средь бела дня. Оправданий ему, как и подобной катастрофе, не было: ни тумана, ни подводных течений, да и сама она стремилась обойти его стороной. Однако он врезался ей в самый нос и – завершим метафору – так навалился, что ее утлое суденышко с тех пор нет-нет да чуть слышно поскрипывало. Ей больно было видеть Каспара Гудвуда, ибо он олицетворял единственное сотворенное ею зло: лишь он мог предъявить ей законные претензии. Она ничего не могла с собой поделать, и отрицать его несчастье смысла не было. После ухода Гудвуда Изабелла плакала от злости, сама не зная, на что именно: хотелось думать, что причиной тому стала его неучтивость. Явился со своей бедой, на славу постарался омрачить безупречное счастье, чистоту тех ярких дней. Он не был жесток, но впечатление оставил жестокое – возможно, в том, что вынудил ее рыдать, и в горьком послевкусии тех слез, ощущавшемся дня три или четыре.
Однако последствия той встречи прошли, и на целый год мистер Гудвуд пропал из жизни Изабеллы. Упоминаний о нем она слышать не хотела: вот еще, думать о том, кто из-за тебя испытывает боль и скорбь, для облегчения коих ты ничего не сделаешь. Все было бы иначе, сумей она хоть ненамного усомниться в его невыносимом горе, как получилось с лордом Уорбертоном. К несчастью, для сомнений места не было, а злоба и бескомпромиссность, с которыми Гудвуд свое горе принял, и мешали о нем думать. У Изабеллы язык не повернулся бы сказать, что перед нею – страдалец, нашедший утоление боли, как тот же ухажер-англичанин. Компенсации мистера Гудвуда казались ей сомнительными: текстильная фабрика ничего не возместит и уж тем более неудачного сватовства к Изабелле Арчер, – а кроме фамильного предприятия, вряд ли у Гудвуда еще что-то оставалось. Не считая, разумеется, присущих ему качеств. О да, личностных качеств ему было не занимать; их даже не требовалось подкреплять извне. Ежели бы он решил расширить дело – насколько она могла судить, больше ему силы вкладывать было не во что, – то лишь из голого предпринимательства или жажды выгоды, ни в коей мере не в надежде забыть прошлое. Это придавало его фигуре флер наготы и холодность, из-за которых неожиданные встречи с ней в воспоминаниях или тревожном ожидании будущего и то заставляли вздрагивать, как от удара: Гудвуд был лишен предохранительных светских навыков, которые в нынешний, чрезмерно учтивый век обычно притупляли остроту столкновений. Его идеальное молчание – тем паче; и то, что он ни разу не написал Изабелле, а она о нем почти не получала новостей, лишь усугубляло ощущение его одиночества. Время от времени Изабелла спрашивала Лили, не слыхать ли чего о Гудвуде, однако Лили о Бостоне ничего не знала – ее воображение было накрепко привязано к восточной стороне Мэдисон-авеню.
