В тот день Изабелла уехала из дома; хотелось быть подальше от города, на просторе – под открытым небом, среди маргариток. Еще задолго до этой прогулки она доверила переживанья старому Риму, ибо среди его руин крах собственного счастья казался не таким уж и огромным бедствием. Свое бессилие она оставляла среди развалин, которым было уже много сотен лет и которые по-прежнему не утратили стати; она изливала свою тайную печаль в тишину одиноких мест, где суетность и обыденность тревог как бы обретали плоть; и сидя в нагретом зимним солнышком углу или стоя в заплесневелой церкви, куда никто не заходил, Изабелла чуть заметно улыбалась им, маленьким и незначительным – со стороны, как не своим. Они терялись на страницах римской хроники, и чувство, что доля человеческая неизменна в веках, позволяло Изабелле удалиться от малого и проникнуться великим.
Она свела глубокое и нежное знакомство с Римом, и близость, проникая в душу, умерила огонь, хотя в ее воображении сей град и сохранил почти одни лишь отголоски людских мук. В изголодавшихся церквах, где мраморные столпы, перенесенные сюда с языческих развалин, как будто подставляли ей плечо, а затхлый дух ладаном скреплял безответные молитвы, Изабеллу посещали такие мысли: не было на свете еретика более кроткого и менее взбалмошного, чем она. Самые убежденные из верующих, глядя в темные алтарные картины и на пуки́ свечей, и то не восприняли бы так тонко смысла за этими предметами, как не были бы они более открыты божественным явленьям.
Мы знаем, что компанию Изабелле почти неизменно составляла Пэнси, а в последнее время еще и графиня Джемини, что с розовым зонтом наперевес сиятельно украшала собою экипаж. Однако, когда к тому располагало настроение и место, Изабелла старалась побыть в уединении. На этот случай она даже присмотрела несколько прибежищ, и одно из самых, пожалуй, доступных располагалось на низком парапете у широкой лужайки, что раскинулась перед высоким и строгим фасадом базилики Святого Иоанна. Оттуда открывался вид на Кампанию, на тянущуюся вдаль гряду Альбанских гор и на обширную равнину между ними, сумевшую сберечь свое величие. После отъезда кузена с компаньонами Изабелла стала прогуливаться чаще обычного: овеянная скорбным духом, перемещалась она от одной обители к другой и даже в присутствии Пэнси или графини ощущала присутствие вокруг исчезнувшего мира.
Экипаж, оставив позади стены Рима, укатывал узкими аллеями, по обочинам которых уже сплетались ветви дикой жимолости, а после ожидал в тихих местах неподалеку от полей, в то время как Изабелла все дальше и дальше уходила по ковру из цветов или просиживала на грубой глыбе камня и глядела сквозь марево собственной печали на живописный и грустный пейзаж – на плотный теплый свет, на далекие ступени гор и мягкое смешение красок, на замерших одиноких пастухов и на холмы под зарумянившимися тенями облачков.
