– Мадам Мерль вам не нравится.
– Напротив: я когда-то был в нее влюблен.
– А она вас отвергла – потому вы ее и недолюбливаете.
– Вряд ли есть смысл это обсуждать, ведь месье Мерль тогда был еще жив.
– То есть он умер?
– С ее слов – да.
– Вы ей не верите?
– Почему же? Весьма вероятно; полагаю, месье Мерль и в самом деле скончался.
– Не совсем вас понимаю, – снова заглянула кузену в глаза Изабелла. – Вы на что-то намекаете, а на что именно – не соображу. Кем был месье Мерль?
– Супругом мадам.
– Вы положительно невыносимы! У нее есть дети?
– К счастью – нет.
– К счастью?
– Я имею в виду, что ее ребенку не повезло бы – мадам способна избаловать дитя до неприличия.
Изабелла уже приготовилась очередной раз упрекнуть Ральфа в совершенной несносности, однако беседу пре-рвало появление обсуждаемой ими леди. Вошла она в гостиную стремительно, шелестя шелками, и, на ходу застегивая браслет, сразу извинилась за опоздание. Одета мадам была в темно-синее атласное платье, открывающее верхнюю часть груди, прикрыть которую безуспешно пыталось необычное серебряное ожерелье. Ральф предложил ей руку с преувеличенной вежливостью бывшего любовника.
Впрочем, ежели дело и вправду обстояло таким образом, мысли Ральфа занимала не только мадам Мерль. Столичное светило провело ночь в Гарденкорте и наутро отбыло в Лондон, однако после консультации с личным доктором мистера Тушетта пообещало его сыну на следующий день вновь навестить пациента. Обещание свое сэр Мэттью исполнил и, вновь появившись в доме, уже не столь оптимистически оценил состояние больного. За сутки тому стало хуже: слабость значительно усилилась, и Ральфу, проводившему немало времени у постели отца, порою казалось, что конец близок. Местный доктор, человек весьма знающий, которому Ральф втайне доверял больше, нежели прославленному врачу, не отходил от мистера Тушетта, да и сэр Мэттью навещал его несколько раз. Большую часть времени старик пребывал в забытьи, много спал и почти не разговаривал.
Изабелле страшно хотелось хоть чем-то быть полезной, и ей дозволили дежурить в спальне больного в те часы, когда прочим его сиделкам (в числе коих едва ли не главную роль играла миссис Тушетт) требовалась передышка. Старик племянницу, видимо, не узнавал, заставляя опасаться, что скончается в ее присутствии. Мысль эта Изабеллу чрезвычайно тревожила, не давая возможности расслабиться. Однажды дядюшка очнулся и бросил в ее сторону вполне разумный взгляд; Изабелла тут же к нему подбежала, однако больной снова смежил веки и впал в бессознательное состояние. На следующий день он был в ясном уме уже дольше – правда, на сей раз при нем находился Ральф. К большому облегчению, отец заговорил, и сын его заверил, что, пожалуй, вскоре они уже попробуют сидеть в постели.
– Нет, мой мальчик, – вздохнул мистер Тушетт, – подобное мне не под силу, разве что вы похороните меня сидя, как делали наши предки, коли не ошибаюсь.
– Ах, папенька, не говорите так, – проворчал Ральф. – Вам становится лучше, не отрицайте.
– Воздержитесь от ложных надежд, тогда и отрицать будет нечего, – ответил старик. – Зачем тешить себя иллюзиями перед смертью, ежели до того мы не обманывались? Рано или поздно я уйду из жизни – а лучше умереть, когда ты болен, нежели пребывая в добром здравии. Я очень болен, сын мой, серьезнее, чем когда-либо. Надеюсь, вы не станете доказывать, что мне может стать еще хуже? Это было бы невыносимо. Не станете? Вот и хорошо.
Сделав данное глубокомысленное замечание, старик замолчал, однако следующий раз, когда сын дежурил у его постели, обратился к нему вновь. Сиделка ушла на ужин, и Ральф, сменив мать, присматривавшую за больным с обеда, остался в комнате один. Спальня освещалась лишь пылающим в камине огнем – последнее время мистер Тушетт сильно мерз, – и длинная гротескная тень молодого человека падала на потолок и на стену.
– Кто здесь? Вы, сын мой? – пробормотал старик.
– Да, это я, папенька.
– Вы один?
– Один, больше никого нет.
Мистер Тушетт погрузился в долгое молчание, а затем снова подал голос:
– Я хотел бы с вами поговорить.
– Не утомитесь ли вы?
– Ничего страшного. Мне предстоит долгий отдых. Побеседовать я собрался о вас.
Придвинувшись к постели, Ральф положил ладонь на руку отца.
– Почему бы вам не выбрать более занимательную тему?
– Я считаю вас человеком занимательным и незаурядным. Всегда надеялся, что вы сделаете в жизни нечто значительное.
– Ежели вы нас покинете, я буду тосковать – тут уж не до свершений.
– Как раз этого я и боюсь, потому и вызвал вас на разговор. Вам следует обрести новые интересы.
– Зачем, папенька? Мне и прежних довольно, куда больше?
Старик долго смотрел на сына, вероятно обдумывая последнее заявление; на лицо его уже легла печать смерти, однако глаза все еще были ясными и живыми.
– Разумеется, у вас остается мать, – наконец промолвил он. – Вам предстоит о ней заботиться.
– Маменька предпочитает заботиться о себе сама, – возразил молодой человек.
– Она тоже постареет; рано или поздно ей понадобится от вас некоторая помощь.
– Боюсь, я до ее старости не доживу.
