Однако, ни о чём подобном Лёня не думал; естественно, надеялся он выздороветь. Но это был не грипп, и даже не инфаркт, и не инсульт, и не… как считают – самое страшное. Болезнь была фатальной. Она очень быстро (а ему показалось – и вовсе мгновенно) лишила его не только привычек, но, увы, и человеческого облика. По своей беспомощности он стал хуже грудного ребёнка, тот хоть мог глотать!
Молодая ушла от него, а вернулась бывшая жена. Она ухаживала за ним, то отчаянно жалея его, а то тоскуя по нему; в конечном счёте, он был единственным мужчиной в её жизни и отцом её единственного, погибшего, ребёнка.
Ненадолго пережили сына Лёнины родители – Авраам Борисович и его супруга Сарра Марковна, она же, по документам, – Софья Александровна. Их семейная жизнь представлялась им удачной и спокойной, как и у библейской одноименной четы. «Я на тебе и женился, потому что ты была Сарра, судьба была нам соединиться, – часто говорил Авраам Борисович, – вот только сына мы должны были назвать Исааком!»
Но куда уж Лёне было зваться Исааком, когда и Сарре Марковне пришлось Софьей Александровной стать. В заявлении в ЗАГС об изменении имени-отчества она писала: «Не из-за неблагозвучия имени, а исключительно как личность, свободная от религиозных предрассудков, прошу…» Было то во времена пятилетки «безбожия», закончившейся крахом (пусть и говорить о том было не принято), потомy как поставленная партией и правительством задача – «искоренить понятие “Бог” в массовом сознании» – не удалась!!! Но, может быть, её заявление и было результатом пятилетки? Кто знает? И потому её единственный сын не мог стать Исааком, имя его было героическое – Леонид.
Софья Александровна не смогла оправиться после смерти внучки и сына. Она не задавалась вопросами, ей просто стало тяжко, невозможно жить. С виду она по-прежнему оставалась такой же хлопотливой, заботливой хозяйкой дома, опорой потерявшемуся мужу и его престарелому отцу. Ничем особенным она и не болела, а привычные чёткость и предусмотрительность не оставили её и до последнего часа.
– Абраша, – обратилась она тем утром к мужу, – только без паники! К вечеру я умру, я чувствую, не перебивай, – пресекла она его возражения. – Я в квартире приберу и на неделю приготовлю обед, а вот как вы с папой дальше жить будете – не представляю, – горестно всплеснула она руками.
Авраам Борисович после такого обыденного объяснения, подуспокoился… Но вечером, ближе к ночи, Софья Александровна, она же Сарра Марковна, легла на кровати очень прямо, странно распрямилась, и в какое-то мгновение из тела своего, из себя, – выдохнула…
Всё предусмотрела покойница, так что Аврааму Борисовичу не пришлось ей и глаза прикрывать.
Но, в отличие от праотца Авраама, он не смог жить без своей Сарры, пусть о смерти и не думал. «Она» сама явилась за ним и забрала с собой.
А получилось всё как-то нелепо-обыденно. В общей, охватившей бывший Советский Союз разрухе, дворники прекратили, даже зимой, убирать улицы. Авраам Борисович каждое утро шёл в булочную специально за диетическими, для отца, булками. И, прижимая к груди драгоценные булки, в сумраке зимнего утра – он распластался на ледовом ухабе у магазинного крыльца. И сразу почуял: конец, нынче – его черёд.
«Скорая» привезла его в больницу, поставили диагноз: перелом шейки бедра обеих ног. Видать, больно истончёнными были старые кости, немного понадобилось им, чтобы поломаться!
Десять последних в своей жизни дней провёл Авраам Борисович в больнице. У него появились пролежни, да как-то странно нарушилась чувствительность, и он совсем не страдал от боли, как раньше – его покойный сын.
Авраам Борисович «отошёл» так тихо, что поначалу в палате этого никто и не заметил.
Единственным остался в живых родившийся больше века назад старик. Пережив всех своих потомков, он перестал быть не только прадедом и дедом, но и отцом.
В последние десятилетия его жизни звался он Борисом, а настоящее имя его было Барух – Благословенный.
Когда-то, еще в девятнадцатом веке, говорила мать маленькому Баруху, что родился он «в рубашке» и потому обязательно от бед убережётся и счастлив будет. «Ведь изначально Бог отметил тебя, Баруx!» – сказала она ему.
И вправду, порою жизнь превращалась в кромешный ад, из которого невредимым выходил лишь он – Благословенный…
Сначала он пережил родителей, братьев и сестёр, убитых во время погрома. Когда возвратился он домой из соседнего местечка, где был в учениках у портного, всё было кончено. Родительский дом стал домом крови, а он – сиротой.
Седой пятнадцатилетний мальчик ушёл из осквернённого дома, чтоб больше никогда не возвернуться.
Потом, уже после Второй войны, узнал он, что не только дома не стало, а и всей улицы, да и всего местечка. Всё упокоилось на дне рукотворного моря.
Полвека было ему, когда разразилась последняя война. Старший сын Авраам был мобилизован, а всё, немалое к сорок первому году, семейство Баруха – собиралось в эвакуацию. Да не довелось…
