Часто потом в поездке вспоминала она слова своего партнёра. И каждый раз не соглашалась с ним. Чему ей завидовать?! Она сама и хороша и сексапильна, что ей другие? Но только, когда ловила устремлённые на «девку» вожделеющие мужские взгляды, от подростков до пожилых мужчин, понимала, что это, наверное, п р а в д а. У той, словно бы постоянно пересыхал рот, и когда медленно она своим алым язычком водила по пухлым губам, Ирина Константиновна чувствовала прилив ярости с немыслимым в себе желанием: разбить эти губы в кровь. Все мужчины тургруппы постоянно окружали вечно смеющуюся девушку, и жалко подхохатывали ей или улыбались её плоским шуточкам. Ирина Константиновна безмолвно возмущалась ими, что они «половой истекают истомою», а то так же беззвучно повторяла, что все они, кобеля, и просто бегают за сучкой с постоянной течкой. А та лениво цедила о себе, что работает она у большого начальника – «секретуткой», и всё это мужичьё заливалось смехом, как будто бы она сказала не очередную пошлость, а нечто остроумное.
Ирина Константиновна давала себе «честное слово», что больше не будет обращать ровным счётом никакого внимания на «девку», что «много чести» той будет, если о ней ещё и думать, но… ничего не могла с собою поделать, и вновь и вновь, и смотрела, и не просто прислушивалась, а ловила каждое подчас и нецензурное словечко той. Часто её подмывало ответить, да так, чтобы разоблачить ту перед всеми, высмеять, унизить, уничтожить… Но сдерживалась, понимая, что гнев – не лучший советчик и что нужно быть предельно спокойной, уверенной в себе, невозмутимой. Она выжидала удобного и уместного случая, так, чтобы, ударив, попасть в цель.
Это случилось в Любляне. Гостиничный лифт, в котором спускалась Ирина Константиновна с ещё несколькими постояльцами, к счастью, иностранцами, застрял между этажами, между вторым и первым. И пока ждали починки, Ирина Константиновна и услыхала, как на первом этаже, в вестибюле, громко разглагольствует и хохочет «девка». И оказалось, что смеётся и просто издевается та над нею, Ириной Константиновной! Если бы не люди находящиеся рядом с нею в кабине лифта, Ирина Константиновна то ли расплакалась бы, то ли захлебнулась бы от беспомощной ярости. А тут приходилось вымученно улыбаться, кивать или качать головой, благодарить за бумажную салфетку или за разовый пластмассовый стаканчик, наполненный минералкой… А та, внизу, продолжала разоряться, под подобострастный мужской хохот.
– Вы только подумайте, наша Ирина Константиновна, учёная старая кошёлка воображает, что сексапильна, неотразима, прекрасна! Вы только посмотрите, как эта старуха, пялится в витрины магазинов, в любое попавшееся зеркало, в любое отражение драгоценнейшей особы, в полнейшем от себя восторге. Только и думает, как кого-нибудь заарканить, власть свою показать. Не понимает никак, что пока свои диссертации защищала, время её и прошло.
– Точно-точно, – время прошло – подтвердили несколько мужских голосов.
– Я и говорю, – продолжала звонко та, – время вышло! И нечего соревноваться с молодыми! Кошёлка! – и все вновь неудержимо-весело засмеялись.
«Мерзавка, блядь, сволочь, сука, да как она смеет тварь!» – взрывалось всё внутри Ирины Константиновны, уклыбающе-кивающей немолодой супружеской паре.
Наконец открылись двери лифта, и невольные узники вышли в вестибюль.
Первой, с кем встретилась глазами Ирина Константиновна были бесстыжие глаза «девки», а рот щерился в презрительной улыбке. Это уже был открытый вызов, и Ирина решилась, несмотря на клокотавший гнев, наконец-то ответить. Но тут подошёл гид, и все пошли на посадку в автобус, мгновение было упущено.
Ночью в номере плакала Ирина от обиды в подушку, и думалось ей, что эта мразь, эта молоденькая потаскушка была в чём-то права, ей бы уже давно пора было иметь и семью и детей, а что у неё-то было в «активе», кроме диссертации: одиночество да три аборта. И ещё было страшно ей самой то, что ещё никого, никогда не ненавидела она так сильно и столь страстно, как эту «девку». Ни мужчин, что бросили её, ни интриганок, что пытались когда-то не допустить её на кафедру, ни многих других, кого она считала своими врагами.
Она так и не смогла уснуть в эту ночь, и, естественно, утром она была непривычно уставшей, потухшей, выглядевшей как-то вяло и старовато. А ведь обычно подтянутая Ирина Константиновна смотрелась моложавой, весёлой и уверенной в себе.
«Девка» победно улыбалась. Она и предполагать не могла, как же внутренне ликовала Ирина Константиновна, ведь она этой бессонной, резиново-тянущейся ночью наконец-то отыскала единственно возможный, настоящий вариант мести. Страшной мести! И теперь только усмехалась, опять же внутренне, глядя на свою торжествующую врагиню. И, проходя мимо той, тихо-тихо, еле слышно прошелестела: «Смеётся хорошо тот, кто смеётся последним». Та, даже если бы захотела возразить, не смогла бы, Ирины Константиновны и след простыл.
