Чёрной краски для отчёта «туда», в «контору» об Анне Красиной, о её похождениях в Югославии и не только о любовных, о ведущихся ею не только антисоветских разговорах, но и действиях, Ирина Константиновна не пожалела. Всё в её «докладе» было логично, выверено, взвешено. Над этой бумагой Ирина Константиновна работала так же прилежно и основательно, как раньше над диссертацией. Она знала, что к её «работе» придраться невозможно – всё верно. И только тогда, когда отдала её начальнику первого отдела, Ирина Константиновна наконец-то успокоилась. И забыла обо всём об этом. На целых тридцать лет забыла…
Ночь была такой же тянущейся и бессонной, как и тридцать лет назад, в Любляне. Только теперь это был не люксовый гостиничный номер, а семиместная палата в областной онкологической клинике. Все больные спали (проглотив снотворное) на своих кроватях, только седьмая койка ночью осталась пустой, больную перевезли в другую палату.
Поступила она сюда утром, в палату эту попала только к вечеру, весь день её обследовали (сюда она попала по знакомству, заплатив, правда, солидную сумму). У самого входа в палату на кровати лежало какое-то измождённое, почти скелетное существо, окликнувшее её.
– Ирина?!
Поначалу Ирина Константиновна решила, что это обращение не к ней, но похожая на привидение женщина повторила:
– Ирина Константиновна?!
Тогда-то она и подошла к той.
– Мы с вами знакомы? Я что-то припоминаю, да вот никак вспомнить не могу, – беспомощно глядя на эти живые мощи, забормотала в ужасе Ирина Константиновна.
– Может, и не помните, давно это было, – казалось, что каждое слово даётся больной с трудом, и Ирине Константиновне захотелось, чтобы та уже как можно скорей замолчала.
– В 79 году турпоездку в Югославию помните? Я – Аня Красина, – женщина замолчала, видимо, и произнесённые эти слова отобрали у неё много сил.
«Боже, этого не может быть!» – завопило всё внутри Ирины Константиновны, оглушённой всем сегодняшним днём и приговором к операции (хоть врач её и успокоил, что он постарается, если расположение опухоли позволит, отрезать не всю грудь), и всеми утомительными и болевыми обследованиями, и вот этой внезапной, неожиданной встречей.
– Да, конечно же, конечно, помню вас… тебя, – поправилась Ирина.
– Прости меня, – вдруг удивительно твёрдо, неожиданно твёрдо, – попросила женщина и подняла руку, вернее кость, обтянутую бледной свисающей кожей. Только глаза горели огнём на лице с отсутствующими уже щеками и заострившимся носом. Тогда-то до Ирины дошло, что перед нею умирающий человек.
– Прости меня за всё, – снова хоть и не так твёрдо, но задыхаясь, произнесла та, – зачем я вообще поехала в ту Югославию, у меня после неё вся жизнь не заладилась, всё пошло под откос.
В этот момент и пришли медсёстры с санитарами, и стали перекладывать Красину на носилки.
– Куда это они на ночь глядя унесли её? – ошарашенная всем происшедшим спросила Ирина у остальных больных. Поначалу никто не отозвался, лишь спустя какое-то время одна из женщин нехотя сказала: «В камеру смертников».
– Это как? – снова спросила ничего в этом онкологическом аду не понимавшая Ирина Константиновна.
– Как, как… В одноместную палату. Пора пришла ей помереть.
После этого жуткого сообщения, как показалось Ирине, должна была бы наступить тишина, но нет, женщины начали живо обсуждать между собою какие-то повседневные, будничные проблемы, жизнь продолжалась…
Ирина лежала на своей койке, отвернувшись от всей палаты спиною, и в голове у неё прокручивались слова этого существа, в которое превратилась Анна Красина, когдатошняя «девка»: «Чего только и поехала в ту Югославию. После неё у меня жизнь пошла под откос». Но не сложилась жизнь и у самой Ирины Константиновны, так и осталась она одинокой, без семьи и детей, ныне пенсионеркой.
«Под откос, под откос, под откос…» – крутились эти слова, как на испорченной, заезженной пластинке. И вдруг Ирину будто подбросило: «Чего ж это я у неё прощения не попросила, как она у меня?!»
Среди ночи, оказалось, что давно уже ночь наступила, выбежала она в коридор, подбежала к освещённому настольной лампой сестринскому посту. Растолкала дремавшую медсестру. Та с недосыпу закричала: «Что случилось?» Ирина Константиновна, путаясь в словах, стала спрашивать, где та больная, где Красина, как ей найти её, в какой она палате, она ей срочно нужна, просто жизненно необходима… Медсестра, зевнув, ответила: «Ни в какой палате. Нету её, в морге она». И тут же прикрикнула на обмякшую Ирину Константиновну: «Больная Знаменская, – а вы почему ночью и в коридоре? А ну, быстро в палату».
И побрела Ирина к себе в палату на своё койко-место, чтобы лежать и дожидаться утра. Так и провела она ночь в этих воспоминаниях. Вспомнилось всё забытое, и ещё вдруг, почему-то никогда она раньше об этом и не размышляла, что как-то странно, что «органы» так никогда ей ничего больше и не поручали, правда потом и перестройка наступила.
И перед самым рассветом припомнилось ей и последнее, сказанное тогда «девке», что хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Но смеяться ей не хотелось вовсе.
