Глядя на себя в зеркало в ванной, рассматривая свою, так и не потерявшую стройности, девичью фигуру, на овал лица и правильные черты его, она начинала вдруг до слёз жалеть себя, уходящего невесть куда времени, того, что недолюблена и недоласкана. Приходило сожаление, зачем так рано замуж пошла, ещё б успелось. Почему всласть не нагулялась, чтоб было в теперешнем обыкновенном, чего вспомнить, чему обрадоваться. К невесёлой будничности примешивалась злость на себя, на свою, несмотря на возраст, неопытность. Неиспытанность всего того, о чём говорилось девушками и женщинами, будоражила Катю, не давала ночью спокойно заснуть. Она долго ворочалась, укладываясь безуспешно с боку на бок. На вопросы мужа раздражённо отвечала: «Ничего, просто бессонница замучила».
Стала она перечитывать книги, что читала в своей первой молодости. И в «Евгении Онегине» прочла поразившую её теперь строчку: «…пришла пора, она влюбилась…»
«То-то и оно, – подумалось ей, ведь и вправду, когда Костя вдруг сделал мне предложение, я ж и решила, что вот она, любовь, что люблю его… пришла пора, и я влюбилась…»
Катя была в состоянии самой настоящей предвлюблённости, когда перед нею появился Он. И произошло это не в театре, не на концерте, не в ресторане, а прямо у неё на работе в большом зале предметного каталога научной медицинской библиотеки. В тот вечер Катя была дежурным консультантом в каталоге.
Когда он подошёл и наклонился к Кате, сидевшей за столом консультанта, она не могла понять, что же случилось с нею: он говорил, а она, ничего не понимая, слушала и готова была бы, наверное, вечно вслушиваться в звуки его хриплого голоса; она бы не смогла и сказать, какого цвета глаза, пристально, в упор глядевшие на неё, ей казалось, что она слепнет под его взглядом…
Только, когда он отошёл и присел над выдвинутым каталожным ящиком, она вдруг повторила строки из недавно переписанного ею стихотворения А. Ахматовой: «А взгляды его – как лучи. / Я только вздрогнула: этот / Может меня приручить / Наклонился – он что-то скажет… / От лица отхлынула кровь».
«Боже, что это? Я же могу сейчас грохнуться в обморок, как какие-то дамочки – пациентки Фрейда конца девятнадцатого века. Но тогда ж было время истеричек… Нет, необходимо взять себя в руки, во что бы то ни стало», – уговаривала она себя, приказывая себе. А сама тем временем не отрывала взгляда от него склонившегося над каталогом. И вновь звучали стихи: «…не хочешь смотреть? / О, как ты красив, проклятый!.. / …Мне очи застит туман. / Сливаются вещи и лица».
Он вышел из зала. И тогда она не без горечи констатировала:
В сумерках он поджидал её. И они, не говоря между собою ни слова, быстро пошли, пока не дошли до какого-то полуосвещённого подъезда. Так же молча, почти бегом, добрались до верху, где уже не было квартир, а был лишь запертый на висячий замок вход на чердак. И приникли друг к другу, так словно жаждали этого поцелуя всю прожитую ими прежде жизнь.
Он ласкал её смело, как никто и никогда до того, и что удивительно она не стеснялась, а радовалась этому. Как подростки они хотели полной любви, полного контакта, и не могли, она не могла в этом пропахшем кошачьей мочой подъезде. Она лишь крепко держала в ладошке его разбухшее мужское естество, и слёзы в безмолвии катились по щекам.
Они встречались почти ежедневно, он работал в библиотеке над книгой. Был он уже доктором наук, сексопатологом, и раньше в библиотеку по его заданиям приходили или его сотрудники или аспиранты. В тот вечер он зашёл случайно, хотел попросту сверить библиографические данные. Был он старше Кати лет почти на двадцать. Но она и не ощущала разницы. А лишь ужасалась тому, как поздно встретились они, почему бы это ни произошло хотя бы десять-одиннадцать лет назад, когда была она молоденькой девушкой. Она всёрьёз верила, что предназначены они друг для друга, а вот обременены семьями (хотя у него уже дети почти взрослые) и что жену свою, что и старше его была, да к тому ж и больную, бросить он не сможет, оттого вместе им не бывать…
Часто ходили они в кино, потому что в темноте, неузнаные, никому незнакомые, могли они и ласкаться, и разговаривать обо всём, обо всём… Самым же тяжёлым для них было то, что не могли они остаться наедине друг с другом, любить и не опасаться никого, полностью, безоглядно отдаться своей страсти… Пока не пришла ему в голову эта потрясающая идея – с гостиницей, где работала его постоянная пациентка.
И вот уже они стояли в ресторанном гардеробе. Катя была одета празднично, ведь сегодня был, наверное, самый главный вечер её жизни.
