После они сидели только вдвоём за столиком, он договорился, чтобы им не мешали. Катя счастливо смотрела на него, слегка отхлёбывая «Советское Шампанское». Рядом с нею на белой скатерти лежал его подарок – парфюм «Шанель № 5». О таком она только в книгах читала. Ведь была ж довольна, когда Костя на Новый год или на 8-е Марта дарил польские духи «Быть может». А тут ещё через замшу туфель приятно холодила купленная в перерыв телятина. Катя не захотела оставить своё ценное приобретение в гардеробе, вдруг кто, да и соблазнится.
Он вещал, а она ему внимала. Он смотрел ей в глаза, и она не могла отвести взгляда. И была заранее согласна со всем, что он ей скажет. Он говорил, что двадцать восемь лет, а ей было именно столько, это возраст конца молодости, то есть молодость продолжается, конечно, но все процессы роста заканчиваются, и очень медленно, незаметно, начинаются процессы обратные, старения. Он говорил о том, что сделает всё, чтобы ей было всегда хорошо с ним, во всём, во всём… Он близко придвинулся к ней и медленно погладил её по руке от кисти к локтю. От замирающе-сладостной ласки у Кати все волоски на коже руки поднялись. Она была готова застонать от возбуждения, захлестнувшего её. А он, тем временем опустив руку под скатерть, положил свою ладонь ей на колено…
– Не надо меня мучить, пойдём, – зашептала она, задыхаясь.
– Подожди немного, скоро пойдём, я хочу продлить это предвкушение блаженства, – тоже прошептал он, рука его двинулась вверх по её бедру.
И тут… Катя почувствовала, что какая-то жидкость заливает ей стопу. От неожиданности она громко вскрикнула, так что обернулись сидевшие за соседними столиками, а он быстро выпростал руку из-под скатерти.
– Что с тобой, Катенька, милая?
– И сама не знаю, что-то не то.
Она наклонилась к хозяйственной сумке, насквозь залитой кровью. Оказалось, что мясо оттаяло в ресторанном тепле и не просто сочилось, а заливало собой и Катин выходной замшевый туфель и паркет ресторанного зала. Она с ужасом посмотрела на всё это и решительно поднялась.
– Ты куда?
– Как куда, домой!
– Почему? Что случилось?
– Неужели та не видишь, у меня же мясо разморозилось, я должна сейчас срочно уходить, – она чуть не плакала.
– Выбрось его сейчас же, – раздражённый, он готов был на неё закричать.
– Нет, я ухожу. Ты не представляешь, я ж за ним даже не стояла в очереди. Первый раз в жизни я была п е р в о й!
– Я куплю тебе завтра на рынке намного лучшее мясо, сядь сейчас же, – приказывал он.
Но она уже была далеко и от него, и от этого ресторана, и от этой гостиницы, в которой собиралась стать счастливой… У себя на малогабаритной, где и повернуться было негде, кухне… и резала под довольными взглядами матери, мужа и дочери это самое прекрасное мясо на свете.
– Что же это получается? – то ли сказал, то ли спросил старик у своей, тоже немолодой уже дочери, вставая из-за стола, – мы пообедали, а бездомным кошкам, что у мусорки бродят и ждут, мне и вынести нечего.
– Папа, – вздохнула она, – ты забываешь, мы живём в смутные времена. Тут не только животным, многим людям есть нечего.
– Да знаю я, знаю, – безнадёжно тихо подтвердил старик, – да им-то не объяснишь, бессловесным.
«Да и в самом деле, что может остаться после, так называемого, «фальшивого плова». На то ж он и «фальшивый», что хоть и вкусный, да без мяса. Хорошо, что хоть голубям хлеб ещё будет», – то ли объяснял он себе, то ли утешал себя.
Он засобирался, напяливая на лысую голову кроличью шапку со стёршимся мехом, не с первого разу попадая в рукава куртки, обматывая старчески обвисшую шею шарфом, потерявшим свой цвет от бесчисленных стирок.
– Папа, ты куда? – вскинула брови, вышедшая в прихожую дочь, – уже начало смеркаться.
– Да, ничего, мне нужно, я скоро вернусь, – забормотал он, избегая дальнейших расспросов.
Ещё подходя к пекарне, старик своим крупным носом уловил запах свежеиспечённого хлеба.
Работала вторая смена, где не было у него знакомцев. И потому позвал он показавшуюся ему симпатичной моложавую, пухлую женщину.
– Тебе чего? – неприветливо отозвалась она.
– Мне Агван Степанович разрешил брать у вас испорченный, то есть выбракованный хлеб или турецкий батон… – заторопился он.
– Это в утреннюю смену можно, – ответил вместо женщины молодой парнишка, стоявший у большой ёмкости с тестом.
– Знаете что, – вдруг визгливо закричала женщина, – тут в верхней одежде находиться запрещено! Да и выбраковки сегодня нет, даже булок! Нечего здесь расхаживать, нет на тебя санитарного врача, а то б и нам сейчас попало.
От этого крика он попятился к двери, но подошедший парень неожиданно дал ему в руки горячую буханку. Ему даже показалось поначалу, что она обожгла его. Буханка была не выбракованной, прекрасный свежий хлеб.
– Костя, – завопила женщина, – ты что одурел, если так встречного-поперечного кормить будем, то и сами без трусов окажемся!
– Спасибо вам и Бог с вами! – поклонился старик и парню и орущей женщине. Та от удивления на секунду замолкла.
