На улице стоял морозный январский вечер. Но старику, вырвавшемуся из жаркого чрева пекарни, показалось совсем и не холодно, к тому же согревала буханка, спрятанная им на груди. Он шёл и думал, что как ни тяжело нынче приходится, но мир, слава Богу, не без добрых людей. Вот не только армянин – владелец этой пекарни и хлебобулочного магазина при ней, хороший человек, подкармливающий живущих поблизости обнищавших пенсионеров, но и этот молоденький парнишка – тоже, да в общем-то неплохая и эта грубо оравшая женщина, ведь могла же поначалу не разговаривать, а попросту прогнать. И было так легко ему шагать, будто вовсе не стариком он был, а десятками лет младше, да и снег весело поскрипывал под ногами… При входе в подъезд ему повезло, поскользнулся он, но не растянулся, не упал, а смог удержаться своим, будто молодым, не чувствующим лет, телом.
Дома он бережно укутал буханку сначала чистым вафельным полотенцем, а поверх – пуховым платком.
Долго он в эту ночь не мог заснуть, хоть в квартире спали и дочь, и внучка. Всё почему-то вспоминались ему последние годы Советской власти, когда талоны были уже почти на всё, осталось дождаться только хлебных карточек.
То были годы, когда городские власти велели снести голубятни. И тогда голуби, как он называл их про себя – птицы небесные (вслух он бы ни за что так не произнёс, казалось, что звучит напыщенно), стали обживать пространства площадей, памятники, карнизы домов… Тогда-то он их впервые и заметил, как примечал раньше бездомных или нищих. И сказал тогда жене, она ещё была жива.
– Представляешь они же б е з д о м н ы е!
– А все мы в мире только гости, – спокойно ответила она, – разве люди в нашей стране не бездомны? Мы же живём не в своей квартире, она же ЖЭКу принадлежит. А они – птицы небесные (она не стеснялась, что это прозвучит высокопарно или напыщенно) – с в о б о д н ы, в отличие от нас, человеков. Да все свободны, что они, что звери земные, все, кроме нас.
«Как недавно, и одновременно давно это было», – думал он, ворочаясь с боку набок, то открывая, то закрывая веки. Сон всё не забирал его себе, и всё припоминалось снова.
– Да, ты права, но они же бессловесные и не могут попросить, как нищие, и крошки для себя.
– А ты не беспокойся, им хозяином – Бог. Он и позаботится о пропитании для них.
Наверное после того разговора он и начал подкармливать голубей… И, когда он смотрел на копошащиеся у его ног птичьи стаи, на душе легко становилось. Нет, всё-таки давно это было…
Всё кончается, вот и Советская власть-мачеха рухнула. Настала неведомо какая власть, такая же далёкая от человека, как и любая другая. Вовсе уж худо стало людям, а тем более зверью, что преданно возле человека проживало.
Всю, как помнил себя, долгую жизнь подавал он милостыню нищим да калекам, а нынче впору было и ему самому влиться в их ряды. Его спасало то, что жил он в семье разведённой дочери… Но не мог он себя чувствовать нахлебником или приживалой и потому чем мог, да как мог, старался быть полезным потому и бутылки да прочую стеклянную тару по улицам собирал, да макулатуру, утиль… И когда неподалеку от их дома открылась частная пекарня, владельцем которой был молодой армянин Агван Петросян, то старик, робея и стесняясь, попросил у него забирать выбракованную выпечку. Тот к удивлению старика сразу же согласился. «Мир не без добрых людей, хоть хорошего человека найти и нелегко», – говорил он себе это каждый раз, когда покидал пекарню с горячим хлебом. Не только в дом он приносил его, но и голубям – птицам небесным, клекочущим Божьим тварям давал.
Бесхозным кошкам, облезлым и истощённым, приносил он остатки пищи, не только из дому, но и выпрошенные им в разных ресторанах и кафешках, которых стало вдруг видимо-невидимо. В них ему когда давали, когда не давали, когда сухо отказывали, когда грубо прогоняли, да он не обижался – люди разные, а трудно всем.
Подчас он задумывался, ведь в глазах этих людей был он попрошайкой, и фактически они подавали ему милостыню, как некогда подавал он!
Вот и сегодняшней ночью припомнил он старуху, грязную оборванку-нищенку, что кормила когда-то кошек, чем-то похожих на неё, лишайных, со слипающимися от гноя глазами да скатавшейся шерстью… Ведь он на неё тогда и смотреть брезговал, весь облик её вызывал отвращение. И только сейчас он всё понял про ту нищенку: она же милостыню подавала! Кому могла, и какую могла!
Тут же припомнилось, как несколько дней назад заговорила дочь о том, что и животные не так уж и хороши (и об овчарках в концлагерях, выдрессированных в охоте на человека, и на негров во времена рабства в США), как он, отец, представляет, и что ярыми защитниками животных были многие нацисты и даже бесноватый Адольф…
– Иринушка, пойми, – ответил он, защищая тварей от её нападок, – ведь они же беспомощны и беззащитны, как дети малые, к тому ж и бессловесны. А зло, что им приписывают, это ж не их врождённые качества. Это человек научил их этому, приучил к дурному, вроде того, как малых соблазнил…
