В коридоре зеркало, от пола до потолка, отображало статную, моложавую (она и всегда выглядела моложе своих лет) женщину в джинсовой юбке и светлом гольфе. Сверкали в коридорном полусумраке золотые цепочки, камни в кольцах и браслете… Разве кто-нибудь мог обмануться в такой как она? Она не задавала себе этого вопроса, потому что чем пристальнее всматривалась в себя, тем больше утверждалась в том, что это п о д о б и е женщины, какой была она, не может провести настоящих мужчин и женщин, как никого бы не ввёл в заблуждение (насчёт своей подлинности) манекен.
Зазвонил телефон, она знала, кто это звонит. И точно, мелодичный голос секретарши мужа вопросил: «Надежда Николаевна?» и, получив утвердительный ответ, прощебетал: «У Алексея Васильевича совещание, а позднее будет обед с сотрудниками».
– Хорошо, – сказала она и повесила трубку. Муж уже полгода как не только не обедал дома, но и приходил очень поздно, когда она уже спала, но через свою секретаршу считал нужным оповестить её об этом.
Не только она сама вела игру с переодеваниями и гримировкой, но и они, и муж её Алексей и сын Андрей, да и остальные родственники и знакомые делали вид, будто ничего и не случилось. И, наверное, оттого, что «ничего» не произошло, они и не бывали дома. У мужа была любовница, об этом её известили «доброжелатели». А сын, если и приводил домой приятелей, то они запирались в его комнате, и оттуда доносились то звуки музыки, а то взрывы беззаботного, как и у всех восемнадцатилетних, смеха.
После курса облучения, Надежда Николаевна проходила ещё курс гормонотерапии. В онкодиспансере медсестра вкалывала ей мужские гормоны.
Сегодня укола не было, и нужно было «убить» время до вечера. Дома она сидеть не могла, особенно после того, как никому не нужная домашняя работа была завершена.
Она бродила по городу, в кафе-мороженых поглощала огромные порции когда-то любимого, а нынче почему-то ставшего безвкусным, мороженого; смотрела фильм в кинотеатре, она полюбила полупустые кинозалы, где на экране, точно во снах, мелькали, сталкиваясь, чьи-то жизни и судьбы; посидела и в сквере на скамейке, и в кафе над чашкой кофе, слушая и не слыша песни, несшиеся из усилителей. Она готова была идти босыми ногами по лужам, подставлять лицо ветру, дождю и снегу, коченеть или обливаться потом, лишь бы не быть дома, не идти туда, не возвращаться… Возвращение туда было столь же мучительным, как и пробуждение в каждое новое утро! И не потому, что на улице ей было хорошо, а дома – нет. И тут, и там никому не было дела до неё. Но в просторности города она была неузнанной, безымянной, как в ночи, когда неизвестно где, по каким тропам и дорогам, блуждала её душа…
Или частенько она заходила к портнихе, к Симе. «Поболтать», если это называлось так, ибо Сима была глухонемой. Надежда Николаевна просиживала у неё часами, если, конечно, клиенток не было. И не стеснялась своего погрубевшего голоса, врач говорил, что это неизбежный побочный эффект от действия гормонов и, неумело размахивая руками (имитируя жестовую речь глухонемых), касалась ими вещей или себя, Симы. И смотрела, как та шьёт, склонившись над машинкой, или отглаживает утюгом, исходящим парком, складки кружев, как мастерски-быстро, раскраивает материю. Раньше она сама шила у Симы, у той всегда наготове были самые разные каталоги, и она шила по ним. С тех пор, как стало возможным купить в с ё, Надежда Николаевна перестала пользоваться её услугами. Один только отрез и остался – синий японский бархат.
Вчера-то и принесла она глухонемой этот отрез. Сима была в восторге от материи. Она мяла его руками, цокала восхищённо языком, поглаживала, примеряла к себе, смотрясь в зеркало. Тотчас же на клочке бумаги она сделала несколько эскизов вечернего платья и показывала Надежде Николаевне оттянутый большой палец, который подносила к губам и целовала. Это означало, что она ничуть не сомневается, что великолепный материал будет хорошо смотреться и отлично сидеть на статной Надежде Николаевне. А самой Надежде Николаевне хотелось, пока ещё ничего не произошло, просто бежать, даже оставив здесь эту треклятую материю либо провалиться сквозь землю. Однако рядом, с сантиметром стояла Сима и она, покорная, сдалась. Она не глядела на Симу, но словно «видела», сначала недоумевавший, но постепенно всё осознающий взгляд той, когда той пришлось ощутить странную глубину подмышек или коснуться неживой груди.
