На Симу она посмотрела, когда та уже сидела, склонившись над бумагой, записывая размеры. И Надежду Николаевну просто залила зависть к этой некрасивой, грузнеющей, обделённой, как она раньше считала, судьбой, женщине. И пусть её бросали мужчины, которых она же ещё и содержала и к которым привязывалась, пусть она зарабатывала свой хлеб тяжёлым ежедневным трудом, пусть звуки во всём их многообразии, от неизвестно-страшных шорохов до пугающих громовых раскатов, не проникали далее ушной раковины, а с языка не срывались страстные или безразличные, признесённые шёпотом или обрывающимся криком, слова, она, Сима была Женщиной и одного этого было довольно, чтобы продолжать жить, чтобы с горечью или сладостно вспоминать былое, чтобы думать о том, что будет завтра, следующей весной или осенью…
Теперь она знала, что не пойдёт к глухонемой никогда.
Она ехала в троллейбусе по кольцевому маршруту специально, чтобы нигде не выходить и не думать о пересадках, и, глядя в окошко на транспорт и на бесчисленных, снующих по улицам людей, думала.
В той, в «прошлой» жизни Надежда Николаевна никогда не задумывалась, и даже сама с собою не рассуждала о жизни, что, наверное, и было первым признакам довольства ею.
Родившись единственной дочерью в обеспеченной семье, всеми любимая и лелеемая, она словно «из рук в руки» была передана мужу и оказалась под его покровительством.
Она никогда не оставалась одна. Всегда, дома, на службе (а работала она переводчиком в НИИ) её окружали люди, мужчины, которым она нравилась и женщины, одни ей завидовали, другие старались походить на неё. И даже, когда подчас случалось ей где-либо оказаться одной, то всё равно люди подразумевались.
Правда, вспоминала она, и её чуть было не угораздило, влюбиться! Несколько лет назад, отдыхая с подростком-сыном на юге, она случайно познакомилась с мужчиной. Там, на юге она не находила себе места, если не видела его несколько часов кряду. Но он был ей страшен неведомым ей дотоле, мелькавшим иногда в тёмных глазах его, неистовством. Не отдавая себе отчёта, что это самое настоящее бегство – она с сыном уехала с юга в Прибалтику. Успокаивала она себя тем, что эти «курортные» романы до добра не доводят, что мужчины не разборчивы в связях, а ещё не дай Бог беременность или того хуже, венерическая болезнь и…
Долго ещё он снился ей и вспоминался, и уже не было в ней этих летних, рационально-умных утешений, а щемило глубоко в груди да не отпускало ощущение чего-то упущенного…
Сейчас это воспоминание не вызвало в ней ни сожаления, ни радости. Было оно блеклым до бесцветности, как впрочем, и остальные имена и лица из прошлого.
В тех умерших, ныне запорошенных снегом, как тот мелкий, что шёл за окошком троллейбуса, залитых, до неузнаваемости дождями, днях, осталось даже её чувство к сыну. Как-то даже и не верилось, что прикладывала она его к своей груди, и крохотный ротик, теребя сосок, впитывал в себя идущую из неё белую тёплую влагу. Она любила его инстинктивно и деятельно, как только может любить мать своего единственного, рождённого в муках, ребёнка. Любовь её, материнская, была безусловна. Она была дана ей свыше, это, как и многое в её существовании было само собой разумеющимся. Но ведь для того, чтобы быть матерью, а позже и бабушкой, нужно было быть Женщиной, пусть и стареющей, и теряющей один за другим, свойства женского.
И снова всплыл вопрос: «Кто же я?!» Вспомнился давно забытый, с институтских ещё времён, мифологический образ Гермафродита. «Андрогин, счастливое должно быть существо! – усмехнулась она, – соединяло в себе мужское и женское начало, гармонично!» В «те», в другие времена, подобная мысль показалась бы ей кощунственной, она, как и остальное людское сообщество, требовала чёткости не только паспортного пола. И, рядом с эдаким существом, с «оно» вряд ли бы чувствовала себя уютно.
«Но я же и не “оно”, – продолжала она, – у меня удалены все специфические женские органы, мне колют мужские гормоны. У меня растёт борода и грубеет голос… Но я же и не мужчина! Кто же? Кто же? Кто же я?» Предчувствуя нарождавшийся жуткий, страшный ответ она замолкла и постаралась «переключиться», потому с бешено бьющимся сердцем рассматривала мелькавший за окном мир.
Но сменявшие друг друга виды не отвлекали от мучительного, и она опять как на круги своя, возвратилась к прежнему: «что негоже человеку быть одному!» и «куда пойти человеку?» Она не думала, что миллионы людей, похожих на неё и непохожих, живших до неё на этой земле, и те, что жили в одно время с ней, задавались этим ужасным, от сознания собственного одиночества, вопросом… И внезапно, в каком-то бесстыдно-обнажающем озарении, громовым, до раскатов, но внутренним голосом произнесла: «Я ни то, ни другое, ни третье… Я – никто!!!» Эхом, заглушавшим всё, раскатывалось в ней: «кто… кто… кто…»
«Не могу больше, не могу одна, нельзя мне, не смогу…» – беззвучно заплакала она. Раскрыла сумочку, чтобы достать носовой платок, наткнулась на записную книжку… И вдруг, расталкивая стоящих пассажиров, начала пробираться к выходу.
