На второй страничке было дописано:
«Евреи, в отличие от христиан, не верили, что дьявол может принимать человеческий облик. И всё же через тысячелетия на свет Божий явилось это исчадие, это отродье, этот бесноватый, этот Дьявол, чтобы принести себе эту жертву, коллективную жертву, жертву народа! А народ ведь не праведник, Иову подобный, он не борец, не беглец… Он – агнец!
Так и случилось, что была принесена эта жертва Всесожжения, которая полностью поднялась к небу – Холокост».
«…немноги и злополучны были дни жизни моей…»
«Потому что, все дни его – скорби…»
Раннее утро в Германии такое же тёмное, как и в России, и всё внутри противится пробуждению.
Особенно не хотят раскрываться глаза. Я лежу, и мне чудится, что лежу я в гробу, моему телу неудобно в поломанной казённой кровати, на веках пудовая тяжесть, кажется уж и не открыть их. И, как Вию, мне хочется крикнуть: «Поднимите мне веки!» Но как ни стараюсь, разлепить их мне всё-таки не удаётся. И пальцами я приподнимаю их, чтобы из сновидной фантасмагории перенестись в фантасмагорию обыденного.
Попадаю я совершенно не в свою «сказку». И что делать мне в этой чужой действительности, в стихии иного языка, в непонятных мне представлениях буквально обо всём… На всё окружающее мой организм даёт защитную реакцию – «бегство в болезнь».
Недаром среди эмигрантов заболеваемость сумасшедшая, особенно онкологическая. Можно даже, пусть и с натяжкой, сказать, что р а к – это болезнь адаптации.
И я болею, болею, болею… От врача к врачу, из больницы в больницу, от капельниц, облучения, радиологических обследований до таблеток, уколов, полосканий…
А немецкие врачи, нужно сказать, они особенные, ведь у них есть лекарства на все случаи, от всех болезней, от разных видов боли. Например, средства от головной боли, от зубной, от боли в суставах и костях, от менструальной и мышечной, в общем, сколько видов боли есть, столько и лекарств. На каждую боль в отдельности.
При очередном контрольном обследовании у глазника (а проверялась я на диабетическое поражение сетчатки, к тому же каждые шесть недель измерялось из-за глаукомы внутриглазное давление) я пожаловалась врачу, что веки мои – отяжелевшие, набрякшие и нагрубшие, не хотят утром открываться! Будто требуют от тела прекращения существования на белом свете.
А он мне на это: «Я вам выписываю “искусственные слёзы” и всё будет в порядке!»
Оторопевшая, начинаю догадываться, что, наверное, выплакала я все отпущенные на мою долю слёзы. И для того, чтобы продолжать своё, пусть и болеющее существование в этом мире, где череда несчастий бесконечна и неисчерпаема, нужны ещё слёзы, пусть даже и искусственные!
Теперь к противоглаукомным каплям добавились ещё и «слёзы»!
Жизнь продолжается!
Недаром в дореволюционной России историю болезни называли «скорбным листом». История моей болезни суть история моей жизни. И началась она, скорее всего, в момент моего рождения…
«Блажен, кто посетил сей мир…» – вопрос древний и спорный…
По всему мне не должно было появляться на свет. Многолетняя инсулинозависимая диабетичка – моя мать – могла вполне легально, даже в те времена запрета на аборты, сделать его по «жизненным показаниям». Скорее всего, так бы и случилось.
Но случай (и вправду на всё, на всё – «время и случай») привёл её на консультацию к пропагандисту применения инсулина в СССР профессору Когану-Ясному. Тот и загорелся собственной же гипотезой: вдруг роды как-то встряхнут поражённый диабетом организм, и поджелудочная железа, и в частности её «островки Лангерганса» станут вырабатывать, в достаточной мере, инсулин!
Поверив в чудо сам, он смог убедить в этом и свою беременную пациентку. Она, бедняга, сама тоже поверила, что избавится от ненавистного шприца – самой своей главной вещи!
Но, как известно, без Божьего промысла чудес не бывает! И, родив в муках, (хоть это были и не первые роды), с неостанавливающимся, угрожающим её жизни, кровотечением, она поняла, что осталась с поработившим её шприцом навсегда!
В результате этого «эксперимента», чуть не закончившегося летально для роженицы, появилась на свет «живая, доношенная девочка», о чём гласила справка, выданная немолодой матери в роддоме.
Таково было начало этой «истории болезни», хотя в детской поликлинике была заведена папка под названием: «История развития ребёнка».
В ней, особенно в первый год жизни ребёнка было понаписано много «липы», про то, как регулярно патронажная сестра отправляла свои обязанности (т. е. приходила на дом к грудняшке); о том, как соблюдалась поликлиникой, как бюрократическим заведением, проверка санитарных норм жилья, содержания ребёнка, соблюдения гигиены матери и ребёнка… Ведь в СССР как часть общей социальной системы существовала целая полумедицинская-полусоциальная отрасль: «Охрана материнства и детства».
