Валерий притянул ее к себе и жарко поцеловал. Ирина не успела сказать, что ничего не хочет, как очутилась в ванной. Любовник нагнул ее над стиральной машинкой и быстро приступил к делу. Раньше ей нравился такой натиск, не физически, конечно. Просто в этой стремительности Ирине виделся некий комплимент – она так возбуждает Валерия, что не нужны дополнительные ласки. Но сегодня она чувствовала только тяжесть его тела, жаркое влажное дыхание на затылке, жесткую алюминиевую крышку стиральной машинки – и почему-то думала лишь о том, что любовник так и не снял уличной обуви.
Закончив, Валерий быстро привел себя в порядок, вернулся в кухню и закурил, блаженно улыбаясь: «Как же мне было сейчас хорошо с тобой, Иринушка».
Улыбка показалась Ирине сальной. Она видела, что сегодня он остался доволен много больше обычного, и, наверное, сейчас самый подходящий момент предложить ему остаться, но молчала. Покурив, Валерий собрался уходить, провернул перед зеркалом свой обычный ритуал контроля улик, расцеловал ее, но на пороге вдруг остановился:
– Слушай, Иринушка, забыл тебе сказать… Впрочем, ты и сама бы догадалась! Завтра будет свидетельница по заколке, так вот, не нужно ее сильно расспрашивать, договорились?
– Не поняла.
– Ира! – Валерий развел руками. – Просто не надо углубляться в дебри, и все.
– Ладно, не будем углубляться.
Закрыв дверь, Ирина вернулась в кухню и распахнула дверцы буфета, хотя прекрасно знала, что там пусто. Выпить хотелось невыносимо. Хуже, чем когда болит зуб, а анальгина нет. «Когда болит зуб, моя дорогая, – сказала она громко, – надо не анальгин жрать, а идти к врачу. Иначе так и будешь терпеть, а потом останешься с пустым ртом!»
Она легла в кровать, предвидя новую бессонную ночь, но неожиданно выключилась, как только голова коснулась подушки.
Надежда Георгиевна привыкла доверять профессорам, поэтому, когда эксперт-психиатр заявил, что считает Мостового невиновным, на сердце отлегло. Теперь можно с чистой совестью настаивать на оправдательном приговоре и не мучиться сомнениями, кого там видела глазастая старушка, как заколка попала под диван Кирилла и прочими мелочами.
После заседания она отвезла Наташу домой на такси и осталась ненадолго – сбегала в магазин, где, к счастью, как раз «выбросили» вполне приличных кур, сварила девушке еды, чуть прибралась в и так очень чистенькой квартирке. Не обошлось без легкого укола зависти – Наташин дом выглядел как раз так, как она мечтала обустроить собственное жилье. Как прекрасно все же иметь папу-академика!
Надежда Георгиевна надолго притормозила у полок с книгами. Зарубежные авторы, классика, детективы, чего только нет… Анька бы просто с ума сошла от восторга, увидев эту роскошь!
Тут Надежда Георгиевна спохватилась и вернулась ухаживать за девушкой. Бедняжка не только неважно себя чувствовала, но и явно грустила. Был момент, когда на глазах ее показались слезы, но лезть к человеку в душу Надежда Георгиевна побоялась.
Она приготовила чай, поставила возле изголовья вазочку с карамельками, зная, что иногда конфетка помогает от печальных мыслей, и поехала домой, обещав заехать завтра утром. Только в автобусе она сообразила, что надо было отвезти Наташу к себе домой.
Впрочем, хорошо, что она этого не сделала. За всеми этими судебными делами Надежда Георгиевна совсем забыла о триумфальном возвращении бабушки из санатория. Въезд императрицы должен был состояться завтра, а сегодня Аня металась по дому, наводя порядок.
– Где ты ходишь? – с порога набросился муж.
Пробормотав: «Судебные издержки», Надежда Георгиевна стремительно переоделась в домашнее и включилась в процесс. Нельзя нарушать непреложное правило семьи Красиных: когда человек возвращается из поездки, его должен встречать стерильный дом и праздничный обед. Аня молодец, убралась на славу, а с едой надо что-то решать. Слава богу, она догадалась и для себя курицу взять, не только для Наташи! Естественно, в каждом блюде, которое она сейчас приготовит, будут выявлены мелкие недочеты, но традицию надо соблюдать любой ценой.
Кухонная возня затянулась почти до полуночи, и когда Надежда Георгиевна закончила, муж давно спал. Она легла к нему под бочок, обняла, послушала ровное дыхание, и вдруг в голову пришла непрошеная мысль о том, как, в сущности, несправедливо устроен быт. Она работает не меньше мужа, а получает так даже и побольше, но домашние хлопоты все на ней. Алексей дай бог, если раз в месяц вкрутит лампочку. Ну ладно, она жена, а Анька с Яшей? Оба дети, оба учатся, но дочка должна помогать по дому, а сын – нет. Конечно, он вырос идеальным, потому что мальчик, и никто его ничего не заставлял делать. Приноси себе пятерки и с умным видом выдавай правильные рассуждения – вот и все, ты молодец. Не то с Аней. Аня – «ты же девочка», значит, помогай матери хозяйничать. Ладно бы отец был простой мужик, ковырялся в гараже, стругал и пилил или хоть собирал всякие радиоприемники и приобщал сына к своим мужским занятиям, тогда было бы справедливо. Или сын подрабатывал бы на полставки, как хотела та погибшая девушка-студентка.
