— Ах, наверное, вы имеете в виду нездоровье сестры?
— Ничего подобного! — резко ответила Молли. — Очень много хлопот: наряды, прически, — а на следующий день ужасная усталость.
Роджер мог бы счесть Молли бесчувственной, хотя на самом деле сердце ее странно сжималось, — но он был слишком добр по натуре, чтобы придать ее словам некий отрицательный смысл. Перед уходом, на виду у всех, взяв Молли за руку на прощание, он добавил так тихо, чтобы никто другой не услышал:
— Могу ли я что-нибудь сделать для вашей сестры? Если захочет что-нибудь почитать, пожалуйста: у нас, как известно, много книг. — Не получив никакого ответа ни на словах, ни во взгляде, Роджер продолжил: — Может быть, цветы? Она любит цветы. Ах да! В теплице уже созрела ранняя клубника. Завтра же привезу.
— Уверена, что Синтия оценит вашу заботу, — заметила Молли.
По неизвестной Гибсонам причине между визитами Осборна увеличились интервалы, а вот Роджер приезжал почти каждый день, и всякий раз с новым подношением в надежде улучшить состояние Синтии. Та встречала гостя так приветливо, что миссис Гибсон встревожилась, как бы, несмотря на «неотесанность» (как она предпочла мысленно выразиться), ему не удалось получить предпочтение перед Осборном, который по непонятной причине пренебрегал собственными интересами. В своей манере исподтишка она умудрялась постоянно задевать и унижать Роджера, однако стрелы отскакивали от сильной щедрой натуры, которая не имела представления о мотивах этих мелких уколов, и попадали в нежную душу Молли. В детстве ее часто называли дерзкой и вспыльчивой девочкой, и сейчас она начала понимать, что это вполне справедливо. То, что ничуть не обижало Роджера и не раздражало Синтию, заставляло ее кровь кипеть и бурлить. Однажды обнаружив стремление миссис Гибсон сделать визиты Роджера реже и короче, она постоянно следила за конкретными проявлениями недружественного намерения, понимала истинный смысл замечаний мачехи: «Мы с мистером Гибсоном были бы счастливы просить вас остаться на обед, однако не смеем проявлять эгоизм, зная, что ваш отец так слаб, к тому же дома один».
Стоило Роджеру появиться с букетом ранних роз, Синтии тут же предписывалось отправиться в свою комнату отдохнуть, а Молли — срочно сопровождать миссис Гибсон по внезапно возникшему делу. И все же, стараясь доставить радость Синтии, Роджер, который с детства не сомневался в дружеском расположении мистера Гибсона, отказывался понимать, что его не хотят видеть. Не получив доступа к больной, он интересовался ее здоровьем, оставлял какой-нибудь подарок и не считал зазорным зайти четыре, а то и пять раз в надежде однажды ее увидеть. Наконец настал день, когда миссис Гибсон переступила границу привычного пренебрежения и в несвойственном ей приступе суровости, поскольку обычно отличалась спокойным нравом, перешла к откровенной грубости.
Синтия тем временем поправлялась: хоть она и отказывалась это признать, микстуры облегчили состояние ее ума. Румянец и даже беззаботность вернулись, а причин для беспокойства не осталось. Миссис Гибсон сидела в гостиной за вышивкой, а девушки уединились на подоконнике, и Синтия весело смеялась над попытками Молли имитировать французский акцент, с которым она только что прочла отрывок из Вольтера. Обязанность (или фарс) «познавательного чтения» по-прежнему исполнялась каждое утро, хотя невольный автор идеи лорд Холлингфорд уехал в Лондон, не предприняв ни единой попытки вновь встретиться с Молли, как надеялась на балу миссис Гибсон. Несбыточная мечта утонула в весеннем тумане. Но сейчас стояло ранее июньское утро — восхитительное, свежее, напоенное ароматом цветущих растений. Половину времени, якобы посвященного французским текстам, девушки как можно дальше перегибались через подоконник и вытягивали руки, чтобы нарвать цветов плетистой розы. Наконец им это удалось: бутоны лежали на коленях Синтии, но многие лепестки пострадали, так что, хоть аромат и сохранился, прелесть цветов померкла. Раз-другой миссис Гибсон сделала им замечание: болтовня и веселье мешали ей считать стежки, — а ей осталось до выхода из дому закончить определенный узор.
— Мистер Роджер Хемли, — объявил дворецкий.
— Надоел! — воскликнула миссис Гибсон едва ли не в присутствии гостя и, раздраженно отшвырнув пяльцы, подала ему холодную неприветливую руку, все еще не в силах отвести взгляд от оставленной вышивки.
Джентльмен ничего не заметил и сразу прошел к окну, воскликнув искренне:
— Какая прелесть! У вас тоже расцвели розы, так что наши больше не нужны.
— Вполне с вами согласна, — заметила миссис Гибсон, прежде чем Синтия или Молли успели произнести хотя бы слово. — Вы долго приносили нам цветы, но теперь, когда появились свои, можете больше не беспокоиться.
