— Вполне достаточно, малышка, и это большое облегчение для меня. Пока не готов отдать свою маленькую девочку какому-то молодому человеку, будь он хоть принц.
Молли вдруг обняла отца за шею, склонила голову на плечо и разрыдалась.
— Ну-ну! Перестань, что ты? — удивился доктор, подводя дочку к дивану. — Зачем же плакать? Изо дня в день я вижу так много слез по действительно серьезным поводам, что вовсе не хочу видеть еще и дома, тем более что, надеюсь, для них нет причин. Ведь ничего не случилось? Правда, дорогая?
Мистер Гибсон слегка отстранился, заглядывая дочери в лицо, и Молли улыбнулась сквозь слезы, но уже без того печального выражения, что было раньше.
— Ничего, дорогой папочка. Ровным счетом ничего. Мне так хорошо с тобой! Я счастлива.
Мистер Гибсон понимал истинный смысл этих слов и знал, что невозможно исправить далекоидущие последствия собственного поступка. Для обоих было лучше не продолжать разговор, поэтому он поцеловал дочь и заключил:
— Верно, дорогая! Теперь наконец оставляю тебя в покое, и так заболтались. Лучше сходи погуляй, возьми с собой Синтию. Ну, до вечера, малышка.
Простые слова благотворно подействовали на растерзанные чувства дочери. Доктор произнес их сознательно, проявив отцовскую доброту, но ушел с острой болью в сердце, которую немедленно притупил, погрузившись в привычную заботу о пациентах.
Честь и слава получить собственного поклонника скоро выпала и на долю Молли, правда, несколько померкли оттого, что джентльмен, явившийся с твердым намерением сделать ей предложение, в конце концов, сделал предложение Синтии. Мистер Кокс вернулся в Холлингфорд, чтобы исполнить намерение, объявленное мистеру Гибсону два года назад: попросить руки его дочери, как только унаследует дядюшкиного поместье. Теперь это был богатый, хотя по-прежнему отчаянно рыжеволосый молодой человек. Он приехал в гостиницу «У Джорджа» в собственном экипаже, со своими лошадьми и грумом, но не потому, что собирался много ездить, а потому, что наивно полагал, будто внешние проявления богатства помогут в сватовстве. Да, мистер Кокс отличался столь очевидной скромностью в оценке собственных достоинств, что считал внешнюю поддержку необходимой, но в то же время гордился постоянством чувств. Действительно, учитывая, что он был ограничен родственным долгом, ожиданиями наследства и привязанностью к старому ворчливому дядюшке, редко появлялся в обществе, а еще реже в компании молодых леди, преданность Молли выглядела весьма достойной, особенно в его собственных глазах. Мистер Гибсон также высоко оценил верность слову и счел делом чести предоставить соискателю открытые возможности, в глубине души надеясь, что дочка не окажется глупой гусыней и не развесит уши перед невеждой, так и не запомнившим разницу между апофизом[42] и эпифизом[43]. Миссис Гибсон он представил мистера Кокса как своего бывшего ученика, бросившего овладение медицинской профессией потому, что старый дядюшка оставил ему достаточно денег, чтобы вести праздный образ жизни. Миссис Гибсон чувствовала, что в последнее время утратила расположение супруга, и надеялась восстановить репутацию, устроив хорошую партию для Молли, хотя доктор и запретил что-либо предпринимать в этом направлении. Поскольку сама она так редко высказывала вслух свои мысли, так часто меняла мнение, что не представляла, бывает ли у других иначе, мистеру Коксу был оказан самый радушный прием.
— Для меня большое удовольствие познакомиться с бывшим учеником мужа. Он так много о вас рассказывал, что мы воспринимаем вас едва ли не как члена семьи.
Чрезвычайно польщенный, мистер Кокс воспринял мелодичную прелюдию как доброе знамение и спросил, безжалостно покраснев:
— Мисс Гибсон дома? Когда-то мы были знакомы, то есть больше двух лет жили в одном доме, так что счел бы огромным удовольствием…
— Разумеется, Молли будет очень рада встрече. Я отправила их с Синтией — вы ведь еще не знакомы с моей дочерью Синтией? Они с Молли близкие подруги, — на короткую прогулку. Но день такой морозный, так что, думаю, скоро вернутся.
Хозяйка дома болтала без умолку, развлекая молодого человека разными пустяками, а тот любезно внимал, хотя постоянно прислушивался в надежде уловить знакомый щелчок входной двери, а следом гулкие шаги на лестнице. Наконец девушки вернулись. Синтия вошла первой — яркая, сияющая и цветущая, с блеском в глазах и свежим румянцем на лице — и при виде незнакомца удивленно остановилась в дверях. Следом появилась Молли: улыбающаяся, счастливая, с ямочками на щеках, однако заметно уступавшая Синтии в красоте, — и, шагнув навстречу, дружески поприветствовала гостя:
— О, мистер Кокс, рада вас видеть.
— Да, и я рад. Вы очень выросли, изменились… Наверное, не стоило этого говорить, — поспешно ответил молодой человек, неловко пожимая поданную руку.
