— Под «другим» вы, конечно, имеете в виду себя. Могу поверить в подобную изменчивость, — глядя на сидящий напротив образец, мысленно презрительно усмехнулся доктор, — но чрезвычайно расстроился бы, заметив это свойство в характере мисс Киркпатрик.
— Но ведь все возможно. Позволите ли встретиться с ней наедине?
— Конечно, мой бедный юноша, — ответил мистер Гибсон, ибо, несмотря на презрение, испытывал глубокое уважение к простоте, безыскусности, первозданной силе новоиспеченного чувства. — Сейчас же пришлю ее сюда.
Хозяин дома поднялся в гостиную, где надеялся застать Синтию, и она действительно оказалась там: как обычно, яркая и беззаботная, украшала шляпу для матушки и одновременно о чем-то непринужденно болтала с Молли.
— Синтия, буду признателен, если спустишься в мою приемную. Мистер Кокс желает с тобой поговорить!
— Мистер Кокс? — удивилась девушка. — Но что ему от меня нужно?
Очевидно, ответ на собственный вопрос пришел мгновенно, судя по залившему личико румянцу. Как только мисс Киркпатрик вышла из комнаты, доктор опустился в кресло и, чтобы найти повод для разговора, взял со стола свежий номер «Эдинборо ревью». Неизвестно, что там встретилось в статье, но через пару минут он обратился к молча сидевшей дочери:
— Молли, никогда не позволяй себе играть с чувствами честного молодого человека: это приносит боль.
Спустя некоторое время в гостиную вернулась чрезвычайно смущенная Синтия. Скорее всего девушка не решилась бы войти, если бы знала, что мистер Гибсон еще там, но ему было настолько несвойственно сидеть в гостиной среди бела дня и читать — или притворяться, что читает, что о такой возможности она даже не подумала. Отчим сразу поднял взгляд, поэтому не осталось ничего иного, как изобразить спокойствие и снова взяться за работу.
— Мистер Кокс по-прежнему внизу? — осведомился доктор.
— Нет, ушел. Попросил передать вам обоим свое глубокое почтение. Кажется, намерен сегодня же уехать. — Синтия попыталась держаться естественно, но не смогла поднять взгляд от рукоделия, а голос слегка дрожал.
Несколько минут мистер Гибсон продолжал читать, но Синтия чувствовала, что грядет серьезный разговор, и желала одного: скорее бы он нарушил тягостное молчание. Наконец мистер Гибсон устремил взгляд на нее и крайне недовольно провозгласил:
— Надеюсь, такое больше никогда не случится, Синтия! Я не одобрил бы поведение любой девушки — сколь угодно свободной, — если бы та благосклонно принимала особое внимание молодого человека и тем самым толкала его к предложению, принимать которое она не собиралась. Но что мне следует думать о юной леди в твоем положении: помолвленной, однако «в высшей степени благосклонно» (именно так выразился мистер Кокс) принимающей увертюры другого мужчины? Не думаешь, что напрасно доставила ему боль своим легкомысленным поведением? Впрочем, «легкомысленным» — самое мягкое из всех возможных определений. Прошу впредь не допускать ничего подобного, иначе буду вынужден характеризовать такое поведение более жестко.
Молли не могла представить, что означает «более жестко», поскольку манера отца и так казалась почти жестокой. Синтия густо покраснела, потом побледнела и, наконец, подняла на мистера Гибсона прекрасные, молящие, полные слез глаза. Взгляд, конечно, глубоко тронул, однако доктор немедленно принял решение не поддаваться внешнему обаянию, а справедливо судить поведение.
— Пожалуйста, мистер Гибсон, выслушайте меня, прежде чем так гневаться. Я вовсе не собиралась… флиртовать, просто старалась держаться любезно — как же иначе? А этот индюк мистер Кокс почему-то вообразил, что я поощряю.
— Хотите сказать, что не знали о зарождавшемся чувстве? — смягчился под действием сладкого голоса и умоляющего лица мистер Гибсон.
— Наверное, следует признаться честно. — Синтия покраснела и улыбнулась — совсем немного, но все-таки улыбнулась, — и сердце мистера Гибсона снова затвердело. — Раз-другой я подумала, что он держится чуть более комплиментарно, чем того требуют обстоятельства, но ненавижу обдавать людей холодом. Не представляла, что он вообразит себя серьезно влюбленным и устроит такое всего через две недели после знакомства.
— Кажется, вы отлично понимали, что он глуп, хотя это я бы назвал простотой. Никогда не думали, что это качество могло заставить его преувеличить ваши поощрительные слова и поступки?
— Не исключено. Что ж, готова признать, что кругом не права, а он прав, — обиженно заключила Синтия. — Во Франции мы говорили, что «всегда не прав отсутствующий», но в данном случае… — Она умолкла, не желая дерзить человеку, которого глубоко уважала и любила, потому что, выбрав другой способ защиты, лишь ухудшила бы ситуацию, а потом продолжила: — К тому же Роджер запретил мне считать себя связанной какими-либо обязательствами. Я была готова, но он не позволил.
— Глупости. Не станем продолжать этот разговор, Синтия! Я уже сказал все, что хотел. Надеюсь, что ты вела себя всего лишь легкомысленно и больше такого не повторится.
