Она взяла подругу под руку и попыталась ускорить шаг, но мистер Престон не только не отставал, но и не умолкал.
— Не знаю, что вы скажете дома, но не станете же отрицать, что обещали стать моей женой? Что исключительно по вашей воле я так долго хранил помолвку в тайне?
Это была его ошибка. Синтия остановилась и, уперев руки в бока, обернулась.
— Если вам так угодно, если я вынуждена говорить здесь, то признаю, что в буквальном смысле ваши слова справедливы. Когда я была одинокой шестнадцатилетней девушкой, вы — кого я считала другом — дали мне денег на неотложные нужды и заставили пообещать выйти за вас замуж.
— Заставил! — с особым выражением повторил мистер Престон.
Синтия покраснела до корней волос.
— «Заставил» — неправильное слово. Признаюсь, что тогда вы мне нравились, были почти единственным другом, и если бы зашла речь о немедленном браке, я не стала бы возражать, но теперь я знаю вас намного лучше. В последнее время вы настолько измучили меня преследованиями, что решительно утверждаю (как утверждала уже не раз): ничто не заставит меня выйти за вас замуж. Ничто, хотя и понимаю, что избежать огласки, потери репутации и тех немногих друзей, что у меня есть, не удастся.
— Я всегда буду с тобой, — вставила Молли, тронутая тоном глубокого отчаяния.
— Тяжело слушать такое признание, — заметил мистер Престон. — Вы можете считать меня плохим человеком, но вряд ли усомнитесь в моей истинной, страстной, бескорыстной любви к вам.
— Напрасно, — ответила Синтия, уже совершенно придя в себя. — Ах, когда думаю о самоотверженной привязанности, которую видела… знала… когда думают сначала о других, а потом о себе…
Синтия боялась открыть ему слишком многое, и мистер Престон воспользовался возникшей паузой.
— Вы не считаете любовью готовность ждать несколько лет, молчать, исполняя вашу просьбу, страдать от ревности и пренебрежения, веря торжественному обещанию шестнадцатилетней девочки, с возрастом утратившему силу. Синтия, я любил вас, люблю и не могу от вас отказаться. Если сдержите слово и выйдете за меня замуж, клянусь заслужить ответную любовь.
— Ах, если бы… если бы только я не приняла те злосчастные деньги! С них все началось. Да, Молли, я откладывала каждое пенни, чтобы вернуть долг, но он отказывается брать. Надеялась, что если смогу откупиться, то освобожусь.
— Звучит так, как будто вы продали себя за двадцать фунтов, — холодно возразил мистер Престон.
Они уже почти подошли к домам, и кто-то мог их услышать. Если ее спутники были полностью поглощены диалогом и не думали о неловком положении, то Молли сознавала неуместность театрального действа и даже подумывала поискать защиты под чужой крышей. Во всяком случае, присутствие хозяев положило бы конец постыдной перепалке.
— Я не продала себя: тогда вы мне нравились, — но до чего же ненавижу вас сейчас! — выкрикнула Синтия, не владея собой.
Мистер Престон поклонился и быстро зашагал прочь по тропинке, чем доставил значительное облегчение. И все же девушки почти бежали, как будто спасаясь от погони. Стоило Молли заговорить, как Синтия взмолилась:
— Если любишь меня, если жалеешь, то сейчас больше не произноси ни слова. Домой мы должны вернуться так, как будто ничего не случилось. Перед сном зайди ко мне в комнату, тогда все и расскажу. Знаю, что сурово осудишь, но все равно готова признаться.
До дому они дошли молча и, проскользнув незамеченными, спрятались в своих комнатах, чтобы успокоиться и отдохнуть перед неизбежным семейным собранием за обедом. Молли испытывала столь мощное потрясение, что, если бы речь шла о ее собственных интересах, вообще не спустилась бы к столу. Она сидела у зеркала в мягкой полутьме. Не зажигая свечей, и, подперев голову руками, пыталась усмирить бешено бьющееся сердце, вспоминала все, что услышала, и гадала, как запутанные отношения отразятся на тех, кого любила. Роджер. Ах, Роджер! Один в далекой таинственной стране, глубоко влюбленный (вот что такое любовь — та достойная любовь, о которой говорила Синтия!). И вот приходит другой, чтобы забрать любимую, заявив, что она не такая, какой должна быть! Разве такое возможно? Что он подумает, что почувствует, если узнает? Бесполезно пытаться представить его боль; оставалось лишь мыслью, советом или действием освободить Синтию из ловушки и не позволить воображению представить картины возможного страдания.
