— Никогда, — отказалась Синтия все так же решительно, но уже спокойнее. — Разве не помнишь, что он сказал по поводу этого нелепого мистера Кокса? Как строго меня отчитывал, как долго я была у него в немилости, если вообще из нее вышла? Как говорит мама, я — одна из тех, кто не может жить с людьми, которые думают обо мне плохо. Возможно, это слабость или грех: сама не знаю, да и не хочу знать, но действительно не могу чувствовать себя счастливой в одном доме с тем, кто знает о моих недостатках и считает их важнее моих достоинств. Твой отец составит именно такое мнение. Я уже говорила, что он (да и ты тоже) обладает более высоким жизненным стандартом, чем все вокруг. Нет, я бы этого не вынесла! Если узнает, то страшно рассердится! Никогда не простит, а я так его ценю!
— Не мучайся, дорогая: папа ни о чем не узнает, — успокоила подругу Молли, заметив, что Синтия опять того и гляди впадет в истерику. — И не станем больше это обсуждать.
— И ты никогда не произнесешь ни слова. Обещай! — потребовала Синтия, крепко сжимая ее руку.
— Не произнесу до тех пор, пока не позволишь. А теперь давай подумаем, нельзя ли тебе помочь. Ты лучше ложись, а я сяду рядом, и все обсудим.
Синтия покачала головой и опять опустилась в кресло возле туалетного столика. Помолчали. Потом Молли спросила:
— Когда началась эта история?
— Давно: четыре-пять лет назад. Я была совсем ребенком, предоставленным самому себе. На каникулах мама уехала к кому-то в гости, а Доналдсоны пригласили меня с собой на фестиваль в Вустер. Даже не представляешь, как заманчиво это звучало, особенно для меня, запертой в огромном ветхом доме в Эшкомбе, где мама держала школу. Дом принадлежал лорду Камнору, а мистер Престон, как управляющий, следил за порядком. Помимо непосредственных обязанностей он очень сблизился с нами. Наверное, мама думала… нет, не стану ничего говорить. И без того к ней достаточно претензий, чтобы упоминать о том, что может оказаться лишь фантазией…
Синтия умолкла и пару минут просидела, вспоминая прошлое. Молли поразилась, каким усталым и постаревшим выглядело сейчас обычно свежее, прекрасное лицо. Должно быть, скрытые от мира страдания постоянно терзали душу подруги.
— Да! В любом случае мы с ним очень сблизились. Он свободно расхаживал по дому, вникал во все мамины дела и в подробности ее жизни. Говорю это затем, чтобы ты поняла, насколько естественным мне казалось отвечать на его вопросы, когда однажды он пришел и нашел меня не в слезах — нет. Ты знаешь, что, несмотря на сегодняшнюю истерику, плачу я редко. Я не знала, что делать, поскольку мама, хоть написала и разрешила поехать с Доналдсонами, не сказала, где взять деньги на путешествие, а тем более на новое платье, — при том что из прошлогодней одежды я выросла, не говоря уже об обуви и перчатках. Одним словом, не в чем было пойти даже в церковь.
— Но почему же ты не написала маме и не рассказала о затруднении? — спросила Молли в естественном недоумении.
— Хотела бы иметь возможность показать тебе то письмо. Впрочем, ты читала ее письма и знаешь, как она умеет оставить без внимания самую суть каждого факта. В данном случае подробно описывала удовольствие от своего отдыха, доброту хозяев, желание, чтобы я оказалась с ней, радость от моей предстоящей поездки, но о том единственном, что казалось мне важным: куда она направится дальше, — даже не упомянула. Сообщила, что на следующий день покинет гостеприимных хозяев, а к определенному числу вернется домой. Письмо я получила в субботу, а праздник начинался в следующий вторник.
— Бедная Синтия! — воскликнула Молли. — И все же, если бы написала, письмо могло догнать адресата. Не хочу осуждать, просто не могу примириться с мыслью о твоей дружбе с этим опасным человеком.
— Ах! — вздохнула Синтия. — Как легко делать правильные выводы после того, как увидишь, какое зло порождают неверные домыслы! Я была совсем юной, почти ребенком, а он в то время слыл нашим другом. Кроме мамы, другого близкого человека у меня не было. Доналдсоны оставались всего лишь добрыми знакомыми.
— Сочувствую, — тихо заметила Молли. — Я была очень счастлива с папой, и с трудом понимаю, насколько иначе сложилась твоя жизнь.
