Для нее было также очевидно, что он не очень хорошо чувствует себя дома. Он утратил тот легкий налет цинизма, что напускал на себя, пока от него ожидались необычайные успехи в колледже, и это было единственным хорошим следствием его неудачи. Если он не давал себе труда ценить других людей и их достижения, то, по крайней мере, его разговор уже не был так щедро приправлен критическим перцем. Он был более рассеян и (как думала, но не говорила миссис Гибсон) уже не так приятен. Он казался больным, но это могло быть следствием упадка духа, который иногда, как замечала Молли, прорывался сквозь его приятную поверхностную беседу. Время от времени, когда он говорил непосредственно с ней, он упоминал «счастливые прошедшие дни» или «время, когда моя мать была жива», и тогда голос его падал, лицо мрачнело, и Молли очень хотелось выразить ему свое глубокое сочувствие. Он нечасто упоминал о сквайре, и Молли при этом казалось, что болезненное напряжение между отцом и сыном, которое она ощутила во время своего последнего пребывания в Хэмли-Холле, так никуда и не делось. Почти все подробности, известные ей о жизни семьи, она знала от миссис Хэмли и не была уверена, насколько знаком с ними ее отец, и потому не хотела его подробно расспрашивать, да и не такой он был человек, чтобы его можно было расспрашивать о семейных делах пациентов. Иногда она думала, не приснились ли ей эти короткие полчаса в библиотеке Хэмли-Холла, когда она узнала о факте, настолько бесконечно важном для Осборна и при этом так мало изменившем его образ жизни – и в словах, и в делах. В продолжение двенадцати или четырнадцати часов, что она после этого оставалась в Холле, ни единого упоминания этой женитьбы не было сделано ни им, ни Роджером. Это было воистину похоже на сон. Возможно, Молли испытывала бы большее беспокойство, храня такой секрет, если бы ей казалось, что Осборн особенно внимателен в своем отношении к Синтии. Она явно забавляла и привлекала его, но в его отношении к ней не было ни живости, ни страстности. Он любовался ее красотой, чувствовал ее очарование, но мог, оставив ее, пойти и сесть рядом с Молли, если ему что-то вспомнилось о матери, о чем он хотел поговорить с ней, и только с ней одной. Однако он бывал у Гибсонов так часто, что можно счесть простительной фантазию миссис Гибсон, что делает он это ради Синтии. Ему нравилась гостиная, дружелюбие, общество двух умных и красивых девушек, манерами значительно превосходящих свое окружение, одна из которых была ему особым образом близка, будучи любима его матерью, память о которой он хранил с такой нежностью. Зная сам, что покинул категорию холостяков, он, пожалуй, слишком безразлично относился к неведению об этом других людей и его возможным последствиям.
Молли почему-то не хотелось первой упоминать в беседах имя Роджера, и это часто лишало ее возможности получать сведения о нем. Осборн обыкновенно бывал так вял или так рассеян, что лишь следовал за ходом разговора; для миссис Гибсон Роджер, неловкий в обращении, не оказывавший ей особого внимания, и к тому же второй сын, большого интереса не представлял; Синтия никогда его не видела, и у нее редко бывал повод говорить о нем. Он не приезжал домой с тех пор, как добился своего почетного места в математических состязаниях, – это Молли было известно, было ей известно и то, что он над чем-то упорно трудится – занят научной работой, как она полагала. И это все, что она знала. Когда Осборн говорил о нем, тон его всегда был неизменен: в каждом слове, в каждой интонации звучали любовь и уважение, более того – восхищение. И это был
– Ах, Роджер! – сказал он как-то раз. Молли мгновенно услышала имя, хотя не слыхала, что говорилось до того. – Он, право, один на тысячу! Я уверен, нигде не найдется ему равного по доброте в сочетании с настоящей, надежной силой.
– Молли, – спросила Синтия после того, как мистер Осборн Хэмли ушел, – что за человек этот Роджер Хэмли? Непонятно, насколько можно доверять похвалам его брата. Это единственная тема, на которую Осборн Хэмли говорит восторженно, – я это уже не раз замечала.
Пока Молли не без труда выбирала, с чего начать, в разговор вмешалась миссис Гибсон:
– Это только показывает добрую натуру Осборна Хэмли – то, что он так хвалит своего брата. Он, конечно, добился высокого отличия, честь ему и слава. Я этого не отрицаю, но беседовать с ним немыслимо тяжело. И он такой огромный и неуклюжий, и вид у него такой, словно он не знает, сколько будет дважды два, при всем том, что он – математический гений. Глядя на него, невозможно поверить, что он брат Осборна Хэмли! По-моему, у него совсем профиля нет.
– А что ты думаешь о нем, Молли? – спросила настойчивая Синтия.
– Мне он нравится, – сказала Молли. – Он был очень добр ко мне. Я знаю, что он не так красив, как Осборн.
Сказать это бесстрастно было нелегко, но Молли удалось это сделать – она чувствовала, что Синтия не успокоится, пока не добьется от нее хоть какого-то мнения.
