- Он еще жив. Приготовьте носилки. Огаэ, ты ступай в дом.
Огаэ затряс головой.
- Нет? Ну, тогда беги и приготовь мои инструменты и лекарства.
+++
Ночь уже легла на землю - холодная и темная.
- Наступает осень, - сказал шепотом Иэ. - Но тебе пора спать, Огаэ.
- Дедушка Иэ, мне жаль Баэ, - прошептал Огаэ в ответ.
- И мне жаль. Но ты не можешь из-за этого сидеть здесь всю ночь, сынок.
- Могу, - упрямо ответил Огаэ, - кидая осторожные взгляды на перевязанную голову юного конюха.
- Великий Табунщик мог бы его вылечить, правда? - тихо спросил Огаэ.
- Мог бы.
Дул северный осенний ветер.
- Каэрэ, наверное, холодно на веранде ночью. Он всегда мерзнет, - проговорил Иэ. - Пойду, проверю. Надо внести его в дом.
Он ушел, и ученик белогорца остался с умирающим конюхом один в ночи. Огаэ сидел и смотрел на Баэ, потом осторожно смочил губку в соке плодов луниэ и поднес к его губам. Тот не шевелился. Его беспомощно распростертое тело было каким-то мягким и словно расплылось по подстилке из свежей травы. Огаэ стало страшно, захотелось убежать. Отчего дедушка Иэ ушел? Сейчас Баэ умрет - умрет, и тогда... Огаэ похолодел. Он не знал, что случится, но он испугался - каким-то холодным, липким, нечеловеческим страхом. Ему показалось, что он тоже умирает, вернее, уже умер, и его уже нет здесь, только комок крови и сжавшихся от ужаса внутренностей. Каким-то неожиданно открывшимся, глубоким и дальним зрением вдруг увидел он степь, покрытую алыми маками под синим небом, подобным перевернутой чаше - там, вдали, мчался табун, обгоняя спешащих за ним птиц и не касаясь земли. Вместе и впереди с молодыми жеребятами табуна мчался кто-то иной - он был и конем, и всадником, но разглядеть его было невозможно. Отчего - непонятно, то ли пыль, сияя на солнце, летела в глаза, то ли он сам сиял и сиял его конь. Огаэ почувствовал, что его место - там, что ему надо спешить и бежать. Это продлилось долю мгновения. Когда Огаэ открыл глаза, то вокруг него была все та же ночь. Но что-то было иначе. Страх его ушел. Великий Табунщик был здесь - и это было несомненно - но теперь табун его не обгонял птиц в бескрайней степи, а весь, до последнего жеребенка, пришел вместе с ним сюда, в маленький больничный домик, и затаив дыхание, остановился над входом, в трепете - как большие ночные бабочки бьются у окон, распахнув крылья.
- Баэ, - сказал он ласково. - Баэ! Вот, попей.
Баэ шевельнулся и вцепился в губку зубами. Он пил долго, не открывая глаз.
- Ли-Игэа, - прохрипел он. - Вы бы меня усыновили, а не этого кривоногого... Я бы сыном вам был... А того пусть Миоци забирает. Я же фроуэрец, у меня и волосы белые...Правда.
- Вот и я, мальчик мой, - раздался голос Иэ. - Как ты? Аэй приказала Каэрэ в дом перенести, уж у нее-то всегда все под присмотром... Небо! Баэ стал пить? Дитя мое, ты, воистину, самый лучший ученик Игэа...
Карисутэ
Каэрэ лежал на веранде, у тяжелой бархатной завесы, отделяющей его ложе из свежескошенного сена. Аромат сена - Каэрэ знал, что по распоряжению Игэа, в его матрас положили особые лекарственные травы - был крепким и терпким, от него кружилась голова. Каэрэ хотел спать, но страх перед сновидениями и боль в руке не давали ему покоя. Он лежал, полузакрыв глаза, погруженный в тревожную дрёму. Отрывки мыслей, воспоминаний и грез словно всплывали перед его мысленным взором, порой звучали в его голове - будто кто-то проговаривал громко его мысли.
"Уж, это уж, а не змея... ядовитые змеи... яд Уурта... Сашиа... лодка... дядя Николас.. . туман... конь... карисутэ... Эна... Циэ, кто такой этот Эна?.. убегай делать будем... нет, я не поклонюсь Уурту... нет... нет... нет!.."
- Мкэ Каэрэ! - схватил кто-то его за руку. - Вам больно?
Он открыл глаза и увидел Огаэ.
- Вам больно? - испуганно повторил ученик белогорца. - Вы кричали во сне!
- Я не сплю, - кратко ответил Каэрэ.
Что надо здесь этому мальчишке? Шел бы читать свои гимны в другое место.
Но Огаэ не уходил. Он сел на циновку у ног Каэрэ, достал нож, ветку луниэ и принялся мастерить игрушечную лодочку. Каэрэ внимательно следил за ним, потом вдруг сказал:
- Не так. Дай-ка сюда!
Он забрал у растерянного мальчика ножик и стал очищать от коры ветку. Нож дрожал в его руке, но он медленно и упорно срезал пласты зеленовато-коричневой коры, и горький запах, похожий на запах полыни, разливался в воздухе.
- Я стал ее делать - знаете, почему? - спросил Огаэ шепотом, словно просил не выдавать его Миоци или кому-то другому. - Это же - знак карисутэ. Лодка.
Он замолчал, поняв, что все равно не сможет понятно объяснить, отчего, пока никого нет, он пришел сюда, на пустую веранду, с неструганной палкой. Разве можно прямо сказать этому странному чужеземцу, который чудом спасся от яда Уурта, что он, Огаэ, хочет расспросить у него про карисутэ?
- Знак карисутэ? - равнодушно спросил Каэрэ, поднимая взор на Огаэ и тяжело дыша. Тот смущенно захлопал глазами.
- Вы... что-то знаете про карисутэ? - еще тише спросил он, набравшись смелости.
- Нет, - пожал плечами Каэрэ. - Не знаю ничего. И знать, по правде, не хочу.
