-- Конь? - Миоци улыбнулся, беря старую деревянную игрушку. - Помню. Аэрэи отбирал его у меня, а я плакал и бежал к тебе жаловаться.
-- Помнишь? Ты помнишь Аэрэи? А еще, скажи, еще, что ты помнишь?
-- Еще - помню, как мы ели арбуз, сидя у тебя на коленях. И медовые лепешки, которые ты так же вкусно делаешь до сих пор... А у тебя осталось что-нибудь от моего молочного брата?
-- Вот это, - она показала ему кусок простого полотна. - Это у меня осталось, после того как в пятнадцать лет он решил принять посвящение...
Она неожиданно смолкла.
-- Он был очень сильным и смелым, - продолжила она. - Мкэ Раалиэ ведь дал ему вольную, сразу после того как узнал, что Аирэи, то есть вы, мкэ, умерли...И он воспитывался в хозяйском доме. У него был и конь, и лук - все как полагается воину. Он мкэ Раалиэ был за сына. Вы уж простите меня. Но мы ведь не думали, что вы живы...простите....
-- Что ты, Тэла! Рассказывай дальше!
-- А когда пришли слуги Уурта, он не захотел уехать, оставить меня... Да и мысли у него были...Он прошел посвящение...
-- Посвящение? Кому?
-- Не знаю, мкэ ли-шо. Не знаю, - заторопилась Тэла. - Я только вам это говорю. Это тайна.
-- Шу-эну Всесветлому? Фериану Оживленному?
-- Нет, нет. Нет. Не знаю. И не допытывайтесь, мкэ. Какая теперь разница? В молодые годы часто Небо касается сердца юноши. Вашего тоже коснулось. И моего сыночка - тоже...
-- Мамушка Тэла, завтра я зажгу огонь на жертвеннике Шу-эна в память моего брата и буду делать это каждый день, как я это делаю за своих родителей. Не печалься. Доля его да будет освещена лучами Шу-эна!
-- Нет, нет, мкэ - не делайте этого. Аэрэи был бы против...да и я против. Не надо. Мкэ ли-шо-шутиик зажигает священный огонь Шу-эна, а у нас в нем нет доли...- запальчиво начала было Тэлиай, и осеклась.
-- То есть, ты хочешь сказать - Аэрэи не почитал и Шу-эна, а не только Уурта? - изумился Миоци.
-- Забудьте, забудьте все, что я тут наговорила...- испуганно заговорила рабыня. - Да просветит Шу-эн мкэ за его доброту! Да осветит он его разум и...
-- Постой, Тэлиай - ты что, боишься меня? Ты думаешь, что я работаю в сыске Нилшоцэа? Мой дядя был жрецом карисутэ, и я не стыжусь и не скрываю этого.
Тэлиай внимательно посмотрела ему в глаза.
-- Зато Нилшоцэа, будь уверен, уже внес тебя в свои новые списки, как внес он мкэ Игэа. Одно неосторожное движение - и Уурт настигнет тебя. А ты - последний из Ллоутиэ. Ты должен беречь себя.
-- Ллоутиэ не берегли себя никогда, и поэтому род наш славен, мамушка Тэла. Ты сама это знаешь. И мой молочный брат был настоящим Ллоутиэ. Жаль, что мы с ним не свиделись. Я отчего-то часто думал о нем в Белых горах, а однажды он мне приснился.
-- Правда? - улыбнулась Тэла сквозь навернувшиеся слезы.
-- Давно...была ранняя весна, в горах таял снег... Недавно было равноденствие, и рождалась новая луна. Я спал в хижине Иэ. Это было за день до моего первого посвящения, я пребывал в посте и молитве несколько месяцев. На молитве я уснул. Вдруг отворилась дверь, и двое людей вошли в хижину. Я подумал, что это тиики-белогорцы пришли за мной, сказал: "я готов", и хотел идти с ними. Но один из них жестом не допустил меня. Я помню, что хотел рассмотреть его лицо и не мог. А лицо второго я помню - он был светловолосый, веснушчатый, с голубыми глазами и улыбался мне. Он был мой ровесник. Увидь я его сейчас, узнал бы из тысячи. В волосах его был вплетен шнурок, а на нем вышито "Аэрэи".
-- Небо! - воскликнула Тэлиай. - это я вышивала этот шнурок...а уж веснушек у него было хоть отбавляй! Что он сказал? Он говорил что-нибудь?
-- Говорил. Он смотрел на меня и говорил о какой-то тайне. Но не словами - иначе я бы это записал позже. Я пробовал, много раз пробовал, мне не удалось... Мне казалось, что он говорит нашими словами, но на другом языке. Он был таким радостным. Мне показалось, что он говорит о своем спутнике, на которого я не мог глядеть. Они стали уходить. "Нет, - закричал я, - я пойду с вами!". И проснулся. Я рассказал свой сон Иэ уже после посвящения, случайно. У нас не принято верить снам, Тэла - это наваждения, которые бывают у тех, кто борется с телесными слабостями. Но этот сон я почему-то не могу забыть. Мне кажется, он - не наваждение.
-- А что сказал мкэ Иэ?
-- Иэ очень огорчился, - сказал входящий эзэт. - Здравствуй, Аирэи, здравствуй, бабушка Тэлиай! Так это ты нянчила этого сорванца? Нам обоим пришлось несладко! Зато теперь он возжигает огонь Шу-эна. Правда, интересно, Огаэ?
Обернувшись на слова Иэ, Миоци и Тэлиай только теперь заметили, что проснувшийся ученик ли-шо-шутиика во все глаза смотрит на них.
-- Что случилось? Почему он в постели, когда Шу-эн почти в зените? - Иэ подхватил Огаэ и несколько раз подкинул под потолок. Мальчишка заливался счастливым смехом.
-- Отпустите, отпустите его, мкэ Иэ - он еще болен! Мы его чуть в эту ночь не потеряли. Вот мкэ ли-шо не даст соврать...
-- Приветствую тебя, Иэ, - улыбаясь, склонил голову Миоци. - Пойдем в сад - там и поговорим. Огаэ, действительно, заболел.
Иэ посадил Огаэ на кровать.
